Командир оторвал взгляд от карты, посмотрел на всех усталыми глазами. Он о чем-то тяжело думал. Говорить не хотел, ведь не все его сомнения должны знать его бойцы.
– Зачем на Холмы ходили? – спросил у Остапа Демина.
– Так немцы туда... Слышим –тарахтят по мосту бревенчатому, ну и..., – пожимал плечами, чувствуя свою вину молодой боец Демин.
Командир лишь тяжело взглянул. Демин и сам всё понимал: Холмы – большое село, и теперь – жди карателей.
– Одним бы махом штаб их в Ново-Михайловском накрыть, – мечтал молодой и рьяный Демин.
– Да-а. Не получится. Силы не равны, – вздохнул командир, – Оружие у них, да и..., – махнул он безнадежно рукой.
В дальней заброшенной деревне они засели недавно. Ждали проводника. Перебазировались они в места не столь безопасные – ближе к центральной Ново-Михайловке, туда, где обосновались немцы. Отсиживаться уже было невозможно. На фронте – затишье, немцы подтягивают силы, их задача – им в этом помешать.
В углу просторной избы сидел немой партизан Тихоня. Его тут уже хорошо знали. Кто-то считал героем, а кто-то совсем слабоумным. Говорили, что дураку везет, оттого и жив еще. Другого, рискующего так, как рисковал он, давно б убили.
Вот недавно был случай: наткнулась группа в лесу на странную женщину. Собирала цветы, их не замечала, а когда окликнули, поняли – сумасшедшая.
– Сашенька мой тут, слышите? И Катя меня зовет. Саша, Катя! Покажитеся! – кричала она совсем негромко, – Детки мои из земли меня зовут, слышите?
Женщина падала лицом вниз, в жухлую траву, билась в рыданиях, а потом опять начинала звать детей.
До деревни ближайшей ее б проводить, но нельзя туда им соваться. Наводнена деревня полицаями, а у них - задание. Группа отправилась дальше, и не заметил никто, что немой отстал.
Уж потом рассказали им, что Тихон привел женщину в деревню.
Как? Через кордоны охраны, через полицаев...
Это было нарушение дисциплины, но на больного смотрели сквозь пальцы. Он довольно метко стрелял, был спокоен и смел в налётах, оттого и брали. А еще Лизавета, быстро ставшая правой рукой командира, говорила, что он – удачливый. Вот и брали, вроде как оберег.
Вот и в тот раз он вернулся к несчастной женщине, снял с себя сапоги, обмундирование и, босой в рубахе, повел женщину в село. Слабоумие его, как ни крути, было заметно – лежало на лице глуповатой улыбкой. Когда волновался, он шарил руками по бокам, мычал.
Двоих слабоумных никто не задержал. И Тихон вернулся к своим живым и здоровым.
Вот и сейчас никто не обращал на него внимания. Казалось, он и не слышит их разговор, сидит себе, крутит в руках заячью шапку, играет с ее ушами.
И только, когда зашел в избу сухонький тщедушный дед-проводник, которого все ждали, вдруг вскочил и направился к нему.
– Тишка! Тишка! И ты тута? Сынок...
Немой обрадовался, заблестел белыми зубами, неуклюже начал обнимать деда.
– Анна-то как твоя? Жива?
Немой кивал и улыбался.
– Знаете его? – спросил командир деда.
– Так, как не знать. Почитай, мы соседи. Наш Тишка-то, деревенский, – лицо деда было изборождено морщинами.
Глядя на него, у командира возникли сомнения – доведет ли старик, дорога дальняя.
– Лиза, так а чего? Разве он бы не довел, раз местный? – кивнул командир на Тихона.
– Нее... Не ориентируется он далеко. Да и я могу заплутать, а дядька Прохор охотником был.
– Благодарствую, – поклонился Прохор Лизавете, – Было дело, лис да зайцев стрелял, а потом глаза ослепли. Доведу, командир, не сумлевайся. Войско-то больно мало, – кивнул дед на бойцов, – А там ведь под Михайловкой-то немцев пруд пруди. Али еще есть?
– Ты веди, дед. Остальное – военная тайна.
– Звиняюсь. Да-а, тайну разболтать, бабой в юбке стать, тайну сохранить – врага повалить, – причитал Прохор.
Утром группа партизан вышла в путь. Четыре повозки скрипели по проселочным дорогам, несколько пар сапог мерили большое незнакомое предболотье.
С полей и лугов веяло еще прохладой ночи, родниками и речками, сонно журчащими вдоль дорог. Без задержки проходили мимо тихих сёл и деревень. Предстояло пройти им не один десяток километров.
– Как он, Лиз? – спрашивал Прохор по дороге, кивая на Тихона.
– Тихоня-то? – Лиза вздохнула, она шла рядом с телегой, на которую посадили старого Прохора, – Не знаю, дядь Прохор. Не знаю, как и сказать.
– Вот и смотрю... В лице будто б поменялся он.
– Я знаешь че думаю? Война, таким как он, противопоказана. Все равно, что дитя убивать заставить. Убьет ведь, не пожалеет, а потом не остановишь, убийцей вырастет. А грех на ком? Грех на мне ...
– Думаешь, не понимает, что делает?
– Да не пойму. Вроде и понимает, а иногда смотрю на него: дите-дитём. Он смерти не понимает, наверное. Оттого и страшно за него. И ведь... ведь перед Анной я теперь в ответе. Любовь у них.
– Чаго-о? С Анькой? Так ить... Не больно ведь умный он. Как она...
– Поискать, дядь Прохор, такой любви, так и во всем мире не найдешь, – Лиза шагала, смотрела вперед, – Думала я всё об этом, и вот решила, что такую любовь еще заслужить надо. А чего его не любить-то, скажи? Чего? Он ведь ради нее хошь в петлю.
– Да-а... А любовь ведь и умных безумными делает. Эх-ма-а, дела-а ..., – вздыхал Прохор.
Прохор крепился, держался, но дорога дальняя. Он устал. Когда рядом с ним оказался Тишка, спросил:
– Ты-то как, Тишка?
Тихон устало кивал.
– Ничего, ничего. Аннушка твоя тебя ждет. Вернемся – отдохнем.
Прохор покосился на Тишку – тот цвёл в улыбке.
Его Аннушка ...
***
Немцы готовились к наступлениям по многим направлениям.
Однако немецкое командование хорошо понимало, что, не очистив свои тыловые территории от партизан, рассчитывать на беспрепятственный подвоз резервов, боеприпасов и продовольствия невозможно.
Целые дивизии направлялись на борьбу с партизанским движением. Фашисты зверствовали. Местному населению приходилось теперь туго. Казалось, само небо, безжалостное и холодное, не переставая сыпало на них горести.
Замысел Шредера удался. Немцы атаковали с тылу. Партизаны, отбиваясь от неожиданно налетевших карателей, отходили к лесу. Их предали, кто-то выдал. Они были слишком растянуты, не ожидали нападения, многие были положены сразу на месте из засады.
Тихон в этот момент был далеко от деда Прохора. Видел, как выскочил на него полицай, как выстрелил в живот. Дед согнулся пополам и упал лицом в землю.
Полицай тут же и сам был убит Тихоном. Шла стрельба, кто-то кричал "Ура", стрекотал пулемет. Тихон бросился к деду, перевернул его. Прохор был еще жив, лицо его сжалось от боли в комок, он смотрел на Тихона.
– Отомсти за нас, сынок, – прохрипел он и вдруг обмяк в руках Тихона.
Тихон тряс его за плечи, смотрел, выпучив глаза. А потом отстреливался и отстреливался в каком-то глухом оцепенении, уже потеряв счет убитым.
Лизавета оттащила раненого командира отряда. Расчётливо, по-хозяйски, слегка примяв мешавшую сухую траву, разложила поудобнее патроны и изготовилась к стрельбе. Первым же выстрелом убила офицера, потом второго немца, оторопело остановившегося от выстрела, за ним третьего, изловчившегося к стрельбе.
Каратели заметили ее.
Цепочка залегла, и немцы, забыв об остальных уходящих в лес партизанах, сосредоточились на этом одиночном снайпере...
Лиза считала, что это ее последний бой. Она с каким-то злорадством и упоением считала убитых.
– Ха-а... Есть! Пять! Давайте, давайте, скоты... Ну, кто еще?
Просто убить как можно больше. Успеть! За сыновей! За односельчан, за ... за Тихона! Думать о том, уцелел он или нет, было некогда. Сейчас, наверняка, прилетит граната, и конец ...
Ее подобрали немцы, иссеченную осколками гранат, но живую. Удивились, что воевали с женщиной. Хотели тут же и добить, но Шредер запретил.
– Вы слишком расточительны! Она много знает! Забирайте ее.
Окровавленное тело Лизаветы погрузили на телегу и увезли в Ново-Михайловскую церковь, туда, где держали людей.
Шредер не стал преследовать остатки партизан, разбитых на дороге. И так много потерь.
А Тихон еще долго бродил по лесу, искал своих. Он снес всех убитых к деду Прохору, положил в ряд. Нашел одну партизанскую повозку – видать, мерин с перепугу рванул в сторону, ушел в овраг. Тихон собрал все боеприпасы на эту телегу. Немцы спешили, забрали далеко не всё.
Он разбито опустился на корягу, поднял глаза на небо. В предвечерней, будто окровавленной его синеве тяжело качали рыжими шапками старые сосны. Он просидел так рядом с убитыми довольно долго.
И никто не может сказать, что там происходило в его голове.
Возможно, смотрел он на тела, покинутые жизнью, и думал о душе.
Где она находится? Ровно по контуру тела? Или она не зависит от тела, не имеет пределов и границ в земном мире? Где же теперь Прохор, где командир, где Остап...?
Или Тихон думал о смерти, как о черноте. А нежные цвета жизни, открывшиеся ему недавно – это свет, это и есть сама жизнь.
А может решал, что он герой? Герой, способный сотворить жизнь вопреки смерти, вопреки тем, кто несет эту самую смерть?
Он просидел почти до ночи. А потом замычал, запел свой мотив, взял лопату, и вот так, мыча, закопал своих товарищей, как когда-то закапывал Ганса.
Потом свернулся калачом на телеге и уснул.
***