– Лиз, хошь ты ей скажи – волка ведь прикормила. Говорила ведь я..., – жаловалась Елисеевна дочери, – Ребенок ведь, а она...
Да, Анна увидела волчьи следы возле ямы с помоями. Раз, другой. Волк так оголодал?
И сама она не могла объяснить почему, но стала оставлять вареные кости и потроха утей чуть в стороне. И вот недавно, когда шла за хворостом, наткнулась она на зверя средь бела дня.
Огромный серый волк сидел возле завалов веток, окаймляющих их двор. Он вскочил на ноги, но, судя по всему, удирать не собирался.
Анна замерла. Ружья у нее с собой не было.
- /Друзья, иногда герои повествования начинают жить сами по себе. Сегодня можно прочесть еще часть 9, но финал – в среду/
Какое-то время они смотрели друг на друга. Анна медленно начала пятиться к дому. Волк тоже отошел, стал боком и, опустив морду, замер настороженный. Как будто говорил, что он тут хозяин, он, но благородно позволяет жить им здесь.
Теперь Анна, когда уходила от запрудины дальше, брала с собой ружье. Но отчего-то хотела опять встретить его – своего волка. Одиночество сквозило в его глазах. Да еще и тетка Лиза предположила, что где-то тут у волка старое логово, и пришел он навестить его перед смертью.
– Раз один он, значит чувствует болезнь и смерть. Старый, всего скорей, волк, – рассуждала тетка Лиза.
Вот и продолжала Анна, несмотря на ворчание Елисеевны, несмотря на опасение за дочку, волка подкармливать. И радовалась, как дитя, когда видела его следы.
Зима подходила к концу. Несмотря на сильный еще мороз, обжигающий лицо, на хрустящий под ногами, словно стеклянный, снег, воздух наполнялся свежим дыханием весны. Уже чувствовалось, что она вот-вот явится.
В тесноте избушки Анна томилась. Печь, стол, две скамьи. Баба Марфа помогала, но по-стариковски часто вздыхала, молилась, горевала, нагнетая и без того тягостные думы.
Человеку ведь не только пропитание и тепло нужно, свобода нужна не менее. Но морозы этой зимой были крепкие, Анна выходила лишь по необходимости.
Ни днем, ни ночью, ни утром не было так тоскливо, так бесприютно, тревожно и тягостно, как при наступлении сумерек. Со всей остротой она почувствовала одиночество, испытала чувство беззащитности и зависимости от злой войны.
Ждала она весну, ждала, когда пройдут холода. А ещё казалось, что с весной что-то изменится и в ее жизни. Прятаться всю жизнь невозможно.
Перезимовали! Неужели перезимовали? – спрашивала себя Анна, вспоминая, как испугалась она за дочку зимой. Конечно, с теткой Лизой и бабой Марфой было легче и не так страшно.
А Тишка ... Отчего-то Тишку Ане было жаль. Взваливал он на себя самое тяжелое, порой падал с ног от усталости, и всё – ради них. Он совсем не думал о себе, о своих благах, он так предан был ей, что готов был жертвовать собой сколько угодно. Вот вели ему убиться, так и убьется ради них. И лепить из него можно, казалось, всё. Всем он верит.
Только вот сомневалась Анна, что сможет он зло творить – сломает его зло. Оттого и жалела, когда уходил с Лизаветой. Понимает ли он, кого убивает? Или просто так убивает. А может и не убивает вовсе?
– Тишка, а ты понимаешь, кто такие эти немцы? А?
Он кивал, хмурился.
– Нет, не понимаешь. Они землю нашу изменили. Души наши искалечили. Вот эти полицаи, которые... Ну, ты понимаешь... Может, они б нормальными были, а немцы пришли и искалечили всех. И что теперь будет? Как мы будем жить?
А Тихон чувствовал волнение Анны, волновался сам, тер свои бока, желая помочь ей, но не знал как.
– Нет-нет. Ты ничего не можешь сделать, Тишка. Кнутом обуха не перешибешь.
Лизавета рассказывала о их с Тихоном вылазках скупо, но Анна понимала – каждый раз есть риск, что Тихон и тетка Лиза не вернутся назад. Баба Марфа возилась у печки, слушала дочь, временами вскидывала испуганные глаза, покачивала головой.
Оттого ли, или просто оттого, что скучала тут, ходила Анна за Тихоном по пятам. Он – по дрова в лес и она с ним, он – с удочками к полынье, и она...
Двор их обжился, стал похож на обычный деревенский двор только без скотины. Привозили Лиза с Тихоном утварь из заброшенных домов и сараев.
– Тишк, а как ты думаешь, Ваня живой?
Тихон пожимал плечами. Раньше бы просто кивнул, чтоб порадовать, а теперь что-то случилось с ним.
Он понимал, что жизнь их изменилась из-за немцев, но не мог понять перспективы. Ему казалось, что Аня теперь так и будет жить с ним, здесь, в этой избушке. И ее разговоры о Ване сбивали его с этой такой понятной логики.
Распределив людей на плохих и хороших, он спокойно убивал немцев и полицаев. Лишь первые разы начинал дрожать подбородок и руки, а теперь привык. Да и тетка Лиза придавала уверенности – хвалила.
А вот смерть человека близкого оставалась для него волнующей загадкой, чем-то выше его понимания. Он вспоминал бабушку, Ганса, вспоминал трупы людей за деревней, на которые однажды наткнулись они с теткой Лизой.
Мысли о смерти вызывали у него такой страх, что кружилась голова и начинало тошнить. Он научился гнать их от себя. Вот и сейчас, когда спросила Аня об Иване, он нахмурился и потянул удилище – отвлечься, чтоб не думать.
Он все искал и искал ответы на свои вопросы, но никак не мог найти.
Жизнь, которой жил он сейчас, вероятно, была ему противопоказана. С одной стороны, он не осознавал до конца опасность, и это рождало в нем чувства нереальности происходящего и, как следствие, беспечности. С другой, жизнь учила его жить именно так – убивать одних, чтоб жили другие. И это было не так уж сложно, а иногда и увлекало.
Весна пришла на эту землю. Вот только не ходили по полям грачи, не горланили по деревням петухи, не рычали на колхозных полях тракторы.
***
Специально обученные псы лаяли на привязи возле штаба. Гессен все время считал, что обученные псы СС должны быть дисциплинированными и умными.
Весна пришла незаметно, в перелесках ещё лежал снег, непроходимыми для колёсных машин были дороги, но им уже прислали спец группу карателей для операции по уничтожению партизан.
Все, кто жил в лесу, кто ушел из деревень из-под власти немцев, считались партизанами или их пособниками. Эта группа карателей уже нанесла немалый урон партизанам в других районах.
Их собаки работали отменно: по запаху дыма, человеческого жилья, находили далёкие селения и отдельные схроны.
Недавно нашли целую деревню. Гессен, глядя на бородачей и старух в лохмотьях, верил, что это какое-то заброшенное селение людей старой веры, что жили они там и до войны. Но законы нынешнего времени были суровы – всех их ждала суровая кара. Если сами они и не занимались диверсиями, то вполне возможно помогали партизанам.
Подразделением командовал рьяный офицер охранной полиции Шредер, сразу не понравившийся Гессену. Он был не по должности шумным, громким. И собаки его такие же.
Благо, пробыли они в штабе недолго, направились квартироваться в соседнее село. Оттуда и работали. В команду его входили солдаты Вермахта, сотрудники СД и местные коллаборационисты.
– Ваши собаки считают и нас врагами? – спросил он гостя.
– Это лучшие собаки. Каждая заслужила Рыцарский крест. Столько находок на их счету! Человеку далеко до них, ответил Шредер, отхлебывая кофе.
Он пил кружку за кружкой, и даже это раздражало обер-лейтенанта – кофе тут был на вес золота.
– Понимаю. Но мне кажется, если их сейчас спустить, они и меня растерзают.
– А как вы хотели? Вы вооружены, а они натасканы на людей вооруженных. Они бы погибли, если б не были столь злы. Но поверьте, своих от чужих они отличат, и своего хозяина слушают. Просто люди отдыхают, а собаки в чужом месте волнуются.
Шредер полагался на собак очень. Эти псы работали слаженно, и в этих русских непролазных дебрях были незаменимы при облавах. Они рвались в бой.
В первых числах апреля, когда серый грязный снег остался лишь в глубоких оврагах, каратели вышли на очередные поиски. Работали по определенному плану, обследуя территории. Искали партизан, тех, что нападали на обозы.
Выпрыгнули из машины на гулкую землю один за другим, переговариваясь вполголоса. Спустили собак.
Собаки покрутились и вдруг рванули в лес, помчались во весь опор, как будто почуяли добычу. Вооруженные солдаты и полицаи направились следом. Было ясно – собаки напали на след.
***
В ватнике и больших сапогах Аня медленно шла к избушке. Она проверяла сети. Деревья стояли голые, черные, но земля уже дышала весна.
Пели зяблики и синицы. Она запрокинула голову – в вышине живой цепочкой летели гуси, и их далёкие крики лишь касались земли.
Лизы и Тихона не было здесь, ушли ещё вчера. И Аня решила, что сейчас вытащит Маню и бабку Марфу Елисеевну во двор. Пора больше бывать им во дворе – солнце уже ласкало сонную землю.
И вдруг как-то пронзительно и тревожно застрекотала сорока ... одна, за ней вторая.
И тут, среди всех этих знакомых звуков, Аня четко услышала забытый собачий лай. Он нарастал, приближался. Собака была не одна.
Ясно все стало сразу – немцы! И Анна помчалась к домику.
Ружье!
Но тогда... За собаками идут немцы, стрельбу они услышат сразу. Мысли кружили в голове, но решения пока не приходило.
Она вскочила на лестницу, бросилась к карабину.
– Собаки там! Немцы! Сидите тихо! – сказала перепуганной Елисеевне на ходу.
Руки ее дрожали, она спешила, заряжала патрон. Выскочила из дома, готовая стоять насмерть за дочку и за старушку, ставшую такой близкой за это время.
Она спустилась, перескочила через плетень, прислушалась. Весь лес сейчас проглядывался далеко. Она вертела головой, озиралась. И наконец, по захлёбистому лаю, четко поняла, откуда появятся собаки.
Стрелять!
Вскинула ружье на плечо, сдвинула назад платок, провела рукой по карману с патронами. Она уже не думала о последствиях, о том, что услышат выстрел немцы, и тогда не несдобровать.
Сейчас было важно одно – защитить. Казалось, что все это происходит не с ней.
И вот она увидела их. Вернее, сначала увидела дергающиеся верхушки кустов, а уж потом и самих собак. Черные пятна то появлялись, то пропадали в лесных болотистых уступах. Они неслись сюда, прямо на нее, неправдоподобно реальные, черные и злые.
А за ее спиной – маленькая дочка и старушка.
Анна готова была принять бой ...
***