Энгр знал, что нарушает анатомию. И сделал это намеренно.
Если бы существовал рейтинг самых честных высказываний в истории искусства, высоко в нем стояло бы признание критиков Парижского салона 1819 года: увидев «Большую одалиску», они в один голос заявили, что у изображенной женщины слишком длинная спина. Художник выслушал это замечание, пожал плечами — и не изменил ровным счетом ничего. Звали художника Жан-Огюст-Доминик Энгр, и убеждать его в чем-либо было примерно так же продуктивно, как объяснять Средиземному морю, что оно слишком синее.
Человек со скрипкой и твердыми убеждениями
Энгр родился в 1780 году в Монтобане в творческой семье. Отец — художник и скульптор — сделал из сына профессионального скрипача-любителя, что впоследствии подарило французскому языку крылатое выражение: le violon d'Ingres — «скрипка Энгра», то есть страстное увлечение на стороне от главного дела. Ирония в том, что главным делом было нечто, сделавшее его бессмертным, а скрипка осталась лишь изящным фразеологизмом.
Учился Энгр у самого Давида, провел почти два десятилетия в Италии — сначала как стипендиат Академии, затем как ее директор — и вернулся в Париж мэтром, мнение которого можно было оспаривать только на собственный страх и риск. Его главным врагом считался Делакруа: два гиганта олицетворяли вечный спор между линией и цветом, между холодным совершенством и горячим темпераментом. Говорят, что в частных разговорах они восхищались друг другом. Публично же не уставали воевать — что, впрочем, шло на пользу обоим и всему французскому искусству.
Заказ, которого не дождались
В 1814 году Энгр работал в Риме, когда к нему обратилась Каролина Мюрат — королева Неаполя, младшая сестра Наполеона и женщина с безупречным вкусом в сочетании с неудобным положением в быстро меняющейся истории. Она заказала художнику одалиску для своих покоев — изображение женщины гарема, окруженной шелками и восточной негой.
Энгр принялся за работу. История принялась — за свое.
Пока художник трудился над полотном размером 91 на 162 сантиметра, Наполеон был сослан на Эльбу, муж Каролины Иоахим Мюрат отрекся от неаполитанского трона, а сама королева лишилась всего, кроме воспоминаний о прежнем величии. Картина осталась в мастерской, так и не увидев апартаментов, для которых была написана.
В 1819 году Энгр выставил ее в Салоне. Критики отозвались неодобрительно — и ошиблись (как это с критиками нередко бывает). В итоге полотно было продано за 800 франков некоему графу Пурталесу и добралось до Лувра лишь в 1899 году — с восьмидесятипятилетним опозданием против первоначального назначения, зато навсегда.
Что именно мы видим — и почему это странно прекрасно
Одалиска возлежит спиной к зрителю, на тяжелых шелковых простынях, и смотрит через плечо с выражением человека, которому эта встреча не особенно нужна, но вежливость не позволяет отвернуться. В руке — павлиний веер, рядом — кальян, на голове тюрбан. Вся обстановка недвусмысленно указывает на Восток: экзотический, томный, чувственный.
Деталь, которую принято упоминать вполголоса: Энгр никогда не бывал на Востоке. Ни разу. Ни в Турции, ни в Египте, ни где-либо восточнее Неаполя. Весь этот ориентальный интерьер — чистая фантазия, рожденная из книг, гравюр и модного увлечения эпохи экзотикой. По сути, перед нами парижское представление о том, как должен выглядеть Константинополь, — примерно с той же степенью достоверности, с какой голливудский вестерн отражает реальный американский Запад. Это нисколько не умаляет красоты картины. Возможно, даже делает ее честнее: это не документ, а мечта.
Пространство вокруг одалиски замкнуто темной занавесью — Энгр как будто предлагает зрителю заглянуть в замочную скважину и одновременно напоминает, что это все-таки живопись, а не гарем. Тело написано с такой лаской к линии, что понимаешь: художника в данном случае куда больше занимала красота изгиба, нежели верность натуре.
Дело о лишних позвонках
Вернемся к критикам 1819 года — они были правы в своих наблюдениях, просто неправильно расставили знаки.
Ученые-анатомы в разное время насчитывали у одалиски от трех до пяти лишних позвонков. Кроме того, правая рука несколько длиннее, чем предписывает природа, а левая нога вывернута под углом, при котором живой человек неминуемо испытывал бы серьезные медицинские неудобства. Если бы одалиска встала и расправила спину, она оказалась бы примерно на голову выше, чем предполагают ее пропорции в горизонтальном положении.
Энгр не ошибся. Энгр так решил.
Он называл подобные деформации «преувеличением правдивости» (фр. le beau est le vrai exagéré — «прекрасное — это преувеличенная правда») и применял их систематически: руки мадемуазель Ривьер неожиданно велики, пальцы богини Фетиды лишены костей, шеи его портретируемых дам тянутся с грациозностью, недоступной анатомии. Художник верил, что красота линии важнее точности скелета, — и в этом убеждении был столь последователен, что его деформации начинают восприниматься как особый художественный язык. Примечательно, что Шарль Бодлер, один из острейших критических умов эпохи, разглядел в «Одалиске» именно совершенство — и был по-своему прав.
От Энгра до Guerrilla Girls: 175 лет одного вопроса
«Большая одалиска» оказалась картиной с долгим послесловием.
Эдуард Мане в 1863 году написал «Олимпию» — ту же одалиску, но уже узнаваемо парижскую, смотрящую на зрителя без малейшей восточной отстраненности, что публику взбесило куда сильнее, чем лишние позвонки. Матисс унаследовал от Энгра восточную чувственность и радость от рисунка. Пикассо и Дега открыто признавали его влияние. Линеарное совершенство, готовность искажать форму ради гармонии — все это оказалось не академическим консерватизмом, а прямой дорогой к модернизму.
Но самое неожиданное продолжение история получила в 1989 году, когда феминистская арт-группа Guerrilla Girls создала плакат, ставший одним из самых цитируемых произведений фем-политического искусства. На плакате — тело одалиски Энгра с наложенной горилльей маской вместо лица. Подпись: «Должны ли женщины быть голыми, чтобы попасть в музей Метрополитен? Менее 5% художников в современных разделах — женщины, зато 85% обнаженных тел — женские». В 2011 году плакат обновили. Статистика почти не изменилась.
Энгр написал мечту о прекрасном теле, не думая ни о каких манифестах. Но тело обрело собственную жизнь — и до сих пор задает неудобные вопросы тем, кто предпочел бы любоваться им молча.
Три лишних позвонка того стоили.
А вы замечаете деформации на картине — или они растворяются в общем впечатлении красоты? Напишите в комментариях.
Титры
Материал подготовлен Вероникой Никифоровой — искусствоведом, лектором, основательницей проекта «(Не)критично»
Я веду блог «(Не)критично», где можно прочитать и узнать новое про искусство, моду, культуру и все, что между ними. В подкасте вы можете послушать беседы с ведущими экспертами из креативных индустрий, вместе с которыми мы обсуждаем актуальные темы и проблемы мира искусства и моды. Также можете заглянуть в мой личный телеграм-канал «(Не)критичная Ника»: в нем меньше теории и истории искусства, но больше лайфстайла, личных заметок на полях и мыслей о самом насущном.
Еще почитать:
• 4 истории о том, как русское искусство судилось, подделывалось и защищало себя
• Картина в пути: как шедевры ездят по России (лучше, чем мы)
• Мимесис: как искусство больше 2000 лет пыталось «списать» у реальности
• «Портрет Элизабет Ледерер» Густава Климта: $236 млн за взгляд
• Завтрак аристократа: история одной паники на холсте
• Стоимость шедевра: путеводитель по миру оценки культурных ценностей