Глава 1 - https://dzen.ru/a/aclUiPHlE0G_R7Yy
Глава 2 - https://dzen.ru/a/acouqbJHY34V-njk
Глава 3 - https://dzen.ru/a/acvGWrEzH3T6NLzT
Глава 4 - https://dzen.ru/a/ac4ErvFhLzpCTT96
Глава 5 - https://dzen.ru/a/ac9ztucbXlLWd4W6
Глава 6 - https://dzen.ru/a/adEW_lFTqgT5LrHX
Глава 7 - https://dzen.ru/a/adIsjNwVhXSfUgCP
Москва, две недели спустя
Две недели Варвара Петровна Волкова (урождённая Волконская, но об этом — тсс) жила двойной жизнью.
Днём она была «бедная Варенька с амнезией» — помогала Нине Павловне на кухне, училась включать стиральную машину (железный сундук, который сам стирает бельё! Акулина бы рыдала! Она каждый понедельник колотила наши сорочки вальком у реки, пока руки не посинеют!), ходила в магазин за хлебом и молоком (одна! Без сопровождения! Без горничной! Матушка бы...) и смотрела с Ниной Павловной сериал про несчастную женщину, которую бросил муж. Сериал — это как роман, только в картинках и растянутый на сто серий. Героиня плачет в каждой серии. Я бы на её месте не плакала, а отравила негодяя. Мышьяком. В варенье. Но здесь, видимо, так не принято.
Вечерами она была кем-то другим. Дмитрий Сергеевич приезжал после работы — мятый, невыспавшийся, с кругами под глазами ещё темнее, чем обычно, — и они садились за кухонный стол с его серой штукой. Ноутбук — так это называется. Большая коробочка. Для серьёзного колдовства.
Они искали камень.
— Вот опись тысяча девятьсот двадцать второго года, — Дмитрий Сергеевич разворачивал ноутбук к ней. — «Каменная фигура, предположительно XII–XIII век. Утрата: вставка в правой руке». Всё. Больше про камень — ни слова.
— А раньше? До двадцать второго года?
— Усадьба до революции принадлежала... — он запнулся.
— Моей семье. Можете говорить прямо, Дмитрий Сергеевич, я не упаду в обморок. Я вообще падаю в обморок только в крайних случаях. И в больницах.
— Вашей семье. Потом — национализация, потом передача в музейный фонд. Между последним упоминанием статуи в семейных бумагах и музейной описью — провал лет в тридцать. Камень мог пропасть когда угодно.
Тридцать лет. Революция, война, разруха — Зинаида Фёдоровна рассказывала. Смутно, путано, перемешивая с заговором масонов, но общую картину я уловила. Страну перевернули вверх дном. В такой каше маленький камушек из руки статуи — это как иголка в стоге сена. Нет, хуже. Иголку хотя бы ищут. А камушек никто не искал.
Алексей Павлович помогал — присылал фотографии каталогов, списки частных коллекций. Дмитрий Сергеевич переводил всё это в понятные слова и показывал Варваре. Она вглядывалась в мутные снимки камней, амулетов, осколков. Нет. Нет. Нет. Не то. Не тот цвет. Не та форма. Я помню его — тёмный, гладкий, размером с грецкий орех. Тёплый. Остальные камни были просто камнями, а этот — живой.
Иногда они засиживались допоздна. Нина Павловна приносила чай и пирожки, качала головой — «Митя, ты опять не ел! Варенька, скажи ему!» — и уходила смотреть свой сериал. И тогда на кухне становилось тихо, только ноутбук гудел и часы тикали, и Варвара вдруг замечала, что они сидят слишком близко. Его плечо почти касается её плеча. От него пахнет кофе и чем-то больничным — не противным, просто другим. Чужим. Нет, нашим.
Стоп. «Нашим»?! Варвара Петровна, ты только что назвала запах постороннего мужчины «нашим»?! Это уже за гранью! Немедленно отодвинуться!
Она не отодвигалась.
— Вот, — сказал Дмитрий Сергеевич однажды вечером, и голос у него был странный. — Смотрите.
На экране — фотография камня. Тёмного, гладкого, размером с грецкий орех. В каталоге частной коллекции некоего Виктора Андреевича Стрельникова. Подпись: «Камень-вставка, предположительно обсидиан, происхождение — Малая Азия, XII–XIII в. Приобретён на аукционе в 2018 году. Лот описан как "фрагмент культовой фигуры"».
Фрагмент культовой фигуры. Это он. Мой камень. Камень из руки хранителя времени. Семь лет назад какой-то Стрельников купил его на торгах, как покупают безделушку — не зная, что это ключ. Ключ от двери, за которой — мой отец, моя жизнь, мои двести сорок лет.
— Это он, — сказала Варвара. Руки тряслись. Она сцепила их под столом, чтобы Дмитрий не видел. — Это точно он. Где этот Стрельников?
— В Москве. Коллекционер, антиквар. У него магазин на Арбате.
— Едем. Сейчас.
— Варвара Петровна. Сейчас одиннадцать вечера.
— И что?!
— И то, что ломиться к антиквару в одиннадцать вечера — не лучший способ получить то, что вам нужно. Завтра. Я позвоню ему завтра.
Завтра. Опять завтра. Всегда завтра. В этом веке всё — завтра. Правда, и у нас «сейчас» обычно означало «через три часа, когда заложат карету», но всё-таки.
— Хорошо, — сказала Варвара. — Завтра.
Она встала. Он тоже встал. Они стояли у кухонного стола, и между ними было полметра, и часы тикали, и в соседней комнате надрывалась героиня сериала, и Нина Павловна всхлипывала в унисон.
— Спасибо, — сказала Варвара. — За то, что искали.
— Это было интересно, — сказал он. И тут же поморщился, как будто сам себя услышал. — В смысле... я рад, что нашли.
Он смутился. Впервые за всё время — смутился. Лекарь, который невозмутимо обсуждал канализацию и мои панталоны, — смутился от слова «спасибо». Забавно. И... мило. Нет, не мило. Просто забавно. Только забавно.
— Спокойной ночи, Дмитрий Сергеевич.
— Спокойной ночи, Варвара Петровна.
Когда он ушёл, я ещё полчаса сидела на кухне и смотрела на фотографию камня на экране ноутбука. Тёмный. Гладкий. Как грецкий орех. Он выглядел таким обычным. Таким маленьким. Трудно поверить, что в этом камушке — дорога домой.
И ещё труднее поверить, что мысль «дорога домой» больше не вызывает того восторга, который должна бы.
Нет. Вызывает. Конечно, вызывает. Папенька. Я должна вернуться ради папеньки. Всё остальное — глупости. Уши, улыбки, запах кофе — глупости.
Глупости, Варвара Петровна. Глупости.
***
Прошла неделя. Потом вторая.
Дмитрий Сергеевич звонил каждый вечер. Спрашивал, как дела. Рассказывал про работу. Один раз прислал фотографию кота, который забрёл в больницу и улёгся на кресле главврача. Смешной кот. Рыжий, наглый, похож на тётушкиного Мурзика, который тоже считал, что любое кресло — его кресло. Но про камень — ни слова. Про Стрельникова — ни слова.
Забыл? Нет, он не из тех, кто забывает. Занят? Может быть. Но две недели — это не «занят», это «избегает». Я дочь графа, я знаю, как выглядит «избегает». Папенька так же избегал матушку после карточных проигрышей — приходил домой весёлый, рассказывал анекдоты, приносил цветы, но ни слова про то, что проиграл ещё одну деревню.
На пятнадцатый день Варвара не выдержала.
— Дмитрий Сергеевич, что со Стрельниковым?
Пауза в трубке. Короткая, но Варвара её услышала. Вот оно. Пауза перед враньём. Папенька тоже так делал — набирал воздуха перед тем, как сообщить матушке, что деревня Петровка теперь принадлежит соседу.
— Я работаю над этим.
— Вы работаете над этим две недели.
— Он... непростой человек. Коллекционеры не любят расставаться с вещами.
— Вы ему вообще звонили?
Тишина. Длиннее первой.
— Дмитрий Сергеевич. Вы звонили Стрельникову?
— Да. Звонил.
— И?
— Он готов показать камень. Он... — ещё одна пауза. — Он даже готов его продать.
Варвара выпрямилась. Готов продать. Камень можно получить. Так в чём дело? Почему он молчал две недели?
— Так поехали! Когда?
— Варвара Петровна...
— Когда, Дмитрий Сергеевич?
— Послезавтра. Он ждёт нас послезавтра.
— Чудесно! Почему вы мне не сказали?!
Молчание. Долгое, тяжёлое, как мешок с мукой — тот самый, который давит на грудь, когда понимаешь что-то, чего не хочешь понимать.
— Потому что, — сказал он наконец, — если камень сработает... вы уйдёте.
Вот оно. Вот оно что.
— И? — голос Варвары стал холодным. Тем самым голосом, которым матушка разговаривала с прислугой, когда находила пыль на каминной полке. — Вы решили за меня? Не говорить, не спрашивать — просто решить?
— Я не решал. Я...
— Вы тянули время! Две недели! Пока мой отец... — голос сорвался. Нет. Не срываться. Не здесь. Не с ним. — Пока мой отец умирает от тоски, вы тянули время, потому что... потому что что?!
— Потому что я не хочу, чтобы вы уходили!
Тишина. Такая тишина, что стало слышно, как в соседней комнате Нина Павловна переключает каналы.
Он сказал это. Вслух. Как мужик на ярмарке: «Не хочу, чтобы вы уходили». И я должна бы... что? Обрадоваться? Смутиться? Растаять, как героиня того дурацкого сериала?
— Вы, — сказала Варвара медленно, — решаете за меня. Как мой батюшка, который решил выдать меня за князя Трубецкого, не спросив, хочу ли я этого. Как князь Трубецкой, который решил, что я буду «украшением его дома», не поинтересовавшись, хочу ли я быть украшением. Как все мужчины во все времена — решаете за меня, потому что «так лучше».
— Варвара Петровна, я не...
— Я сбежала из восемнадцатого века, чтобы в двадцать первом мною снова распоряжался мужчина?! — она уже не говорила — она шипела, как кошка, которую загнали в угол. — Я пролетела двести сорок лет, чтобы услышать то же самое?! «Я решил за тебя, потому что мне так удобнее»?!
— Мне не удобнее! Мне наоборот...
— Послезавтра, — отрезала Варвара. — Вы отвезёте меня к Стрельникову послезавтра. И если вы попытаетесь это отменить, перенести или «ещё поработать над этим» — я найду его сама. Я уже научилась пользоваться вашим интернетом, Дмитрий Сергеевич. И вашим метро. И вашими дверями с карточками.
Она нажала красный кружок. Вот так. Отбой. Красная кнопка — и разговор окончен. Хоть что-то в этом веке устроено правильно.
Телефон лежал на столе. Тёмный экран. В нём отражалось лицо Варвары — красное, злое, с мокрыми глазами. Нет, это не слёзы. Это... аллергия. На мужчин, которые решают за тебя. Хроническая аллергия, передающаяся из века в век.
Из комнаты выглянула Нина Павловна.
— Варенька, ты чего кричала? С Митей поругалась?
— Нет, — сказала Варвара. — Да. Нет. Не важно.
— Поругалась, — Нина Павловна кивнула с видом эксперта. — Ничего. Он упрямый, весь в отца. Но отходчивый. Принести тебе чаю?
Чай. Конечно. В этом доме все проблемы решаются чаем. Революция? Чай. Конец империи? Чай. Мужчина скрывает от тебя дорогу домой, потому что не хочет тебя отпускать? Чай с пирожками.
— Да, — сказала Варвара. — Принесите чай. Пожалуйста.
Она сидела на кухне, пила слишком сладкий чай из кружки «Лучшая мама» и думала.
Он не хочет, чтобы я уходила. Он тянул время. Он врал — не прямо, но молчанием, что одно и то же. Он решал за меня.
И самое ужасное — часть меня, маленькая, глупая, предательская часть, та самая, которая замечает его уши и запах кофе, — эта часть... обрадовалась. Обрадовалась, что он не хочет меня отпускать.
Замолчи, предательская часть. У меня есть отец, который умирает. У меня есть камень, который нашёлся. У меня есть послезавтра.
А уши... уши подождут.
