Глава 1 - https://dzen.ru/a/aclUiPHlE0G_R7Yy
Глава 2 - https://dzen.ru/a/acouqbJHY34V-njk
Глава 3 - https://dzen.ru/a/acvGWrEzH3T6NLzT
Глава 4 - https://dzen.ru/a/ac4ErvFhLzpCTT96
Глава 5 - https://dzen.ru/a/ac9ztucbXlLWd4W6
Квартира Нины Павловны, на следующий день
Утро началось с крика.
— ПОЖАР! ГОРИМ!
Варвара влетела на кухню в ночной рубашке Нины Павловны, которая была ей до колен и на три размера больше. В руке — тапок. Единственное оружие, которое нашлось. Против огня — тапок. Варвара Петровна, ты гений военной стратегии.
Нина Павловна стояла у плиты и спокойно переворачивала блины.
— Что горит, Варенька?
— Вот это! — Варвара ткнула тапком в сторону газовой конфорки. — Огонь! Прямо в стене! Без печи, без дров, без...
— Это газовая плита, деточка, — Нина Павловна даже не обернулась. — Митя меня предупредил, что у тебя после амнезии всё как в первый раз. Садись, блины почти готовы.
Амнезия. Удобное слово. Объясняет всё. Не знаешь, что такое плита — амнезия. Не знаешь, что такое телефон — амнезия. Не знаешь, что такое газ — амнезия. Интересно, а если я съем все блины и скажу, что не помню, как это случилось, — тоже амнезия?
Варвара села за стол. Блины были тонкие, кружевные, с маслом. Точно такие, как делала наша Акулина. Двести сорок лет — а блины те же. Вот что действительно вечно в России — не империя, не дворянство, а блины.
— Варенька, мы сегодня с тобой идём за одеждой, — объявила Нина Павловна. — Нельзя ходить в больничном. Люди подумают невесть что.
Люди подумают невесть что. Матушка говорила то же самое. Дословно. Каждый раз, когда я выходила из комнаты с не до конца зашнурованным корсетом.
— А Дмитрий Сергеевич?
— А Митя на работе. Он же врач, а не кавалер, чтобы барышень по магазинам водить, — Нина Павловна хмыкнула. — Хотя, может, и стоило бы. Тридцать один год, а ни жены, ни невесты. Я уж думала — может, он... ну, из этих... — она понизила голос. — Но нет, вроде нет. Просто работает как проклятый и ест как воробей.
Из каких — «этих»? Впрочем, не важно. Меня больше беспокоит слово «магазин». Это, кажется, лавка? В лавку я ходить умею. Теоретически. Практически меня туда никогда не пускали — за покупками ездила матушка, а мне оставалось примерять.
***
Магазин оказался не лавкой. Магазин оказался адом.
Нет, не адом. В аду, наверное, тише.
Огромное здание, залитое тем самым мертвенным светом. Музыка из ниоткуда — не оркестр, не клавесин, а что-то монотонное, от чего хотелось лечь на пол и заснуть. Ряды одежды — бесконечные, как поле ржи, только вместо колосьев — штаны, рубахи, юбки, и всё это висело на железных палках и шуршало, когда мимо проходили люди.
— Так, — Нина Павловна двигалась между рядами, как полководец по полю боя. — Тебе нужны джинсы, пара футболок, что-нибудь на выход и бельё. Какой у тебя размер?
— Размер чего?
— Одежды. Сорок второй? Сорок четвёртый?
Размер. У одежды есть номер. Как у дома. Или у арестанта.
— Я... не знаю. Мне всегда шили по мерке.
— По мерке! — Нина Павловна всплеснула руками. — Ну ты и барыня! Ладно, сейчас прикинем на глаз.
Барыня. Если бы она знала, насколько она права.
Нина Павловна набрала гору одежды и запихнула Варвару в маленькую комнатку с зеркалом и занавеской вместо двери. Примерочная. Коморка для переодевания. С занавеской. Любой мог заглянуть! У нас в доме даже горничная отворачивалась, когда я меняла сорочку!
Варвара посмотрела на первую вещь в куче. Штаны. Синие, плотные, с медными пуговицами. Штаны. Мне предлагают носить штаны. Как мужчине. Как... как тем женщинам, которые бегали в парке в первый день.
Она натянула их. Посмотрела в зеркало. Они обтягивают всё. Вообще всё. Я вижу собственные ноги — целиком, от бедра до щиколотки, как будто я голая, только синяя. Матушка бы... нет, матушка бы уже была мертва. Она бы умерла ещё при виде магазина.
— Ну как? — крикнула Нина Павловна из-за занавески.
— Я выгляжу как... — Варвара искала сравнение, — ...как гусар. Только без мундира.
— Покажись!
Варвара вышла. Нина Павловна оглядела её и просияла.
— Отлично! Тебе идёт! Попа как орех!
Попа как орех. Мне сказали, что моя попа похожа на орех. Вслух. В публичном месте. При людях. Я хочу обратно в восемнадцатый век. Немедленно.
— Теперь вот это, — Нина Павловна сунула ей что-то маленькое, чёрное и явно недостаточное, чтобы называться одеждой. — Футболка.
Варвара развернула. Это рубашка? Это половина рубашки. Где рукава? Где воротник? Где всё?!
Она натянула футболку. В зеркале на неё смотрела незнакомая девица — худая, с торчащими ключицами, в синих штанах и чёрном обрезке рубахи. Я похожа на мальчишку-конюха. На Ермолая, только без бороды и запаха навоза. Хотя... почему-то это не так ужасно, как я думала. Легко. Ничего не давит, не тянет, не впивается. Ни корсета, ни нижних юбок, ни чулок с подвязками. Просто тело — и тонкий слой ткани.
Господи. Так вот почему здешние женщины бегают в подштанниках. Потому что это удобно.
— Нина Павловна, — сказала Варвара, глядя на себя в зеркало, — а есть что-нибудь... ещё более простое?
Нина Павловна расхохоталась.
— Куда уж проще! Хотя подожди — вот, примерь сарафан. Всё-таки девочка должна быть девочкой.
Сарафан. Вот это уже знакомое слово. Правда, сарафан, который мне дали, доходил только до колен. У наших крестьянок и то длиннее были. Но после штанов — почти приличная одежда.
***
После магазина Нина Павловна повела её в продуктовую лавку. То есть «супермаркет». Ещё одно слово, которое звучит как заклинание.
Варвара остановилась на пороге и не могла сдвинуться с места.
Еда. Еда везде. Еда до потолка, в ряд, на полках — яркая, блестящая, в каких-то обёртках и коробках. Фрукты, которых она никогда не видела. Мясо, уже нарезанное и уложенное под прозрачную плёнку. Хлеб десяти сортов. Сыр двадцати видов. У нас на ярмарке в уездном городе было меньше товара, чем в одном ряду этого... этого места.
— Варенька, ты чего застыла? — Нина Павловна уже катила железную тележку.
— Это всё... можно купить?
— Ну да. Что хочешь, то и бери.
— Любому?
— Любому, у кого деньги есть, — Нина Павловна усмехнулась. — Хотя с нынешними ценами...
Любому. Не только дворянам. Не только купцам. Любому. Вот эти апельсины — у нас один апельсин стоил как месячное жалование учителя. А здесь они лежат горой, и никто на них даже не смотрит.
Варвара протянула руку и взяла апельсин. Понюхала. Настоящий. Яркий, тяжёлый, пахнущий солнцем. В последний раз я ела апельсин на Рождество. Папенька привёз из Петербурга. Один. На всю семью. Матушка разрезала его на шесть долек и раздала, как причастие.
— Ты чего носом водишь? — Нина Павловна забрала у неё апельсин и бросила в тележку. — Бери три, они по акции.
По акции. Ещё одно слово. Не знаю, что это значит, но звучит как «бесплатно, но не совсем».
***
Вечером, когда Нина Павловна заснула перед телевизором — перед коробкой с картинками, которая бубнит без остановки, как тётушка Агриппина после третьей рюмки наливки — Варвара осталась одна с телефоном Дмитрия Сергеевича.
Он оставил ей старый телефон. Показал, как нажимать на буквы, как искать. «Набираете слова — и он находит всё, что об этом написано. Всё, что когда-либо было написано кем-либо». Это не телефон. Это библиотека. Бесконечная библиотека, которая умещается в ладони. Папенька бы рыдал от счастья. А потом спросил бы, можно ли через неё играть в карты.
Варвара набрала: «Волконские усадьба».
Экран заполнился буквами. Она читала медленно — пальцы тыкали не туда, страницы прыгали, буквы были мелкие. Но она читала.
«Усадьба Волконских — памятник архитектуры XVIII века, расположенный...» Это мой дом. Мой дом — «памятник архитектуры». Это как если бы меня саму поставили на полку и повесили табличку «не трогать».
Она листала дальше. Фотографии — картинки, невероятно точные, как будто кто-то нарисовал дом за одну секунду. Дом выглядел иначе — перестроенный, подкрашенный, но узнаваемый. Вон колонна, которую папенька приказал сделать толще, потому что «тощая колонна — позор для фасада». Вон окно моей комнаты. Второй этаж, третье слева. Из него я вылезала с простынёй.
Потом она набрала: «граф Пётр Николаевич Волконский».
И замерла.
«Граф Пётр Николаевич Волконский (1740–1787). После загадочного исчезновения единственной дочери Варвары в 1785 году впал в тяжёлую меланхолию. Скончался через два года, так и не узнав о судьбе дочери...»
Варвара положила телефон на стол. Аккуратно, как хрупкую вещь. Потом сложила руки на коленях. Потом расправила несуществующую складку на сарафане.
Папенька умер. Через два года. От меланхолии. От тоски. По мне.
Папенька, который проигрывал деревни в карты и покупал книги аршинами. Который тайком смеялся, когда я плюнула ананасом в тётушку. Который называл меня «мой маленький стихийный бедствий» — именно так, с неправильным окончанием, и матушка каждый раз его поправляла, а он каждый раз говорил снова неправильно, потому что ему нравилось, как она сердится.
Умер. Потому что я исчезла. Потому что я схватилась за дурацкую статую в дурацкой беседке. Потому что я сбежала от дурацкого князя с дурацкой бородавкой.
Папенька. Прости.
Она не плакала. Не могла. Что-то внутри сжалось в маленький тяжёлый комок — слишком плотный для слёз, слишком тяжёлый, чтобы его можно было выплакать. Просто сидела и смотрела на тёмный экран телефона, в котором отражалось её лицо — бледное, с широко раскрытыми глазами, совершенно чужое в этом чужом мире.
Телефон зазвонил. На экране высветилось: «Митя».
Варвара подняла трубку. Она уже знала, как это делать — провести пальцем по зелёному кружку.
— Алло? — сказала она. Голос не дрогнул. Почти.
— Варвара Петровна? Вы как?
— Я нашла... — она сглотнула. — Я прочитала про своего отца.
Тишина в трубке.
— Мне приехать? — спросил он.
Да. Нет. Да. Зачем? Что он сделает — потрёт переносицу и скажет «мне нужно подумать»? Хотя... хотя, может, именно это мне сейчас и нужно. Чтобы кто-то рядом потёр переносицу.
— Не нужно, — сказала Варвара. — Я в порядке.
— Вы не в порядке.
— Откуда вы знаете?
— Потому что я бы тоже не был в порядке.
Он сказал «я бы тоже». Не «я вас понимаю» — это говорят, когда не понимают. А «я бы тоже». Просто. Честно.
— Дмитрий Сергеевич, — сказала Варвара, — мне нужно попасть к той статуе. Как можно скорее.
— Я работаю над этим. У меня есть знакомый в музее. Историк. Завтра поговорю с ним.
— Завтра?
— Завтра.
— Хорошо, — Варвара помолчала. — Спасибо. За телефон. За... за всё.
— Не за что. Спокойной ночи, Варвара Петровна.
— Спокойной ночи, Дмитрий Сергеевич.
Она положила телефон и долго сидела в темноте. Нина Павловна храпела в соседней комнате — тихо, уютно, совсем не так, как Зинаида Фёдоровна. На кухне тикали часы. За окном гудел город — далёкий, чужой, бесконечный.
Папенька умер, потому что я исчезла. Значит, если я вернусь — он не умрёт. Если статуя работает в обе стороны — я могу всё исправить. Вернуться. Отменить свадьбу как-нибудь по-другому — без побегов, без статуй, без путешествий через два с половиной столетия. Папенька будет жить.
Но для этого нужна статуя. А статуя — в музее. А музей — это завтра.
Завтра.
Варвара легла. Закрыла глаза. В голове вертелось: «Скончался через два года, так и не узнав о судьбе дочери».
Узнаешь, папенька. Я вернусь. Обещаю.
Только сначала высплюсь. Потому что приоритеты, Варвара Петровна. Приоритеты.
