Глава 1 - https://dzen.ru/a/aclUiPHlE0G_R7Yy
Глава 2 - https://dzen.ru/a/acouqbJHY34V-njk
Глава 3 - https://dzen.ru/a/acvGWrEzH3T6NLzT
Психиатрическая больница №15, три дня спустя
За три дня Варвара Петровна освоила четыре вещи: туалет (гениально), душ (божественно), больничную кашу (отвратительно) и слово «окей» (непонятно, но все его говорят, значит, пригодится).
Ещё она узнала, что чёрная доска на стене — не колдовская, а показывает картинки. Живые, цветные, с говорящими людьми внутри. Театр в коробке. Только актёры играют скверно, а сюжеты — хуже, чем в романах, которые матушка прятала от меня на верхней полке. Я их всё равно доставала. И читала. Под одеялом, с огарком свечи. Матушка бы умерла, узнав, что я прочла «Опасные связи» в тринадцать лет.
Храпящая соседка оказалась Зинаидой Фёдоровной, бывшей учительницей, которая однажды пришла на работу в ночной рубашке и стала объяснять детям, что таблица умножения — это заговор масонов. У нас в имении был конюх, который считал, что Земля стоит на трёх китах. Никто его в больницу не сажал. Просто не давали пить по средам.
Зинаида Фёдоровна была полезна ровно в одном: она объяснила, что коробочки, которые все носят с собой, называются «телефоны» и через них можно разговаривать с людьми на другом конце света.
— На другом конце света? — переспросила Варвара.
— Ну да. Хоть с Америкой.
— С Америкой?! Это же месяц морем!
— Какой месяц? Нажал кнопку — и говоришь.
Нажал кнопку — и говоришь с Америкой. А у нас письмо из Петербурга в Москву шло две недели, и то если почтальона не съели волки по дороге.
Дмитрий Сергеевич приходил каждый день. Садился на стул, доставал свою серую штуку и задавал вопросы. Много вопросов. Слишком много.
— Расскажите про вашу семью.
— Какой именно аспект вас интересует? Как матушка выговаривала папеньке за то, что он проиграл в карты деревню с тридцатью душами? Или как папенька тайком покупал матушке жемчуг, чтобы загладить вину, а потом проигрывал ещё одну деревню?
— Тридцать душ — это крепостные?
— Ну разумеется. А что, у вас уже нет крепостных?
— Нет. Отменили в тысяча восемьсот шестьдесят первом году.
Отменили крепостных?! То есть Ермолай — свободный человек?! Ермолай, который не мог запомнить, в какую сторону открывается дверь в конюшню, и каждое утро бился в неё лбом?! Свободный?!
— И... что они делают? Свободные? — Варвара подалась вперёд.
— Живут. Работают. Как все.
— Без хозяина?
— Без хозяина.
Матушка бы сказала, что это конец света. Хотя матушка говорила «конец света» каждый раз, когда суп подавали холодным.
Дмитрий Сергеевич записывал, записывал, записывал. Потом вдруг спрашивал что-нибудь из другой оперы — видимо, пытался поймать на вранье.
— Как назывался ваш приходской храм?
— Храм Покрова Пресвятой Богородицы. Батюшка отец Варсонофий. Низенький, круглый, с бородой до пупа. Матушка говорила, что борода у него длиннее его проповедей, и слава Богу, потому что проповеди у него были такие, что даже мухи засыпали.
— Какие книги вы читали в последнее время?
— «Юлия, или Новая Элоиза» господина Руссо. Только не говорите матушке — она считает Руссо развратником.
— Руссо умер в тысяча семьсот семьдесят восьмом году, — сказал Дмитрий Сергеевич. Зачем он мне это говорит? Проверяет реакцию?
— Да, я знаю, — ответила Варвара. — Семь лет назад. Папенька тогда сказал, что великий ум угас, а матушка сказала, что одним безбожником стало меньше. Они потом три дня не разговаривали.
Дмитрий Сергеевич закрыл свою серую штуку. Потёр переносицу. Он делал это каждый раз, когда не мог подобрать слова. Если бы он жил в наше время, у него бы на носу уже мозоль была — я, видимо, часто ставлю его в тупик.
— Варвара Петровна, я буду с вами честен.
— Наконец-то.
— Я не знаю, что с вами. Вы — не типичный случай. Обычно пациенты с бредом... — он замялся.
— С бредом? Вы считаете, что я брежу?
— Я считаю, что вы верите в то, что говорите. Это не одно и то же.
Хитрый. Не сказал «вы сумасшедшая». Не сказал «я вам верю». Сказал что-то посередине. Дипломат. Папенька бы его одобрил.
— Обычно пациенты с... с подобными убеждениями путаются в деталях. Меняют историю. Не знают вещей, которые должны знать, если их история правдива. Вы — не путаетесь. Не меняете. И знаете вещи, которые... — он снова потёр переносицу, — ...которые вы не должны знать.
— Потому что я не брежу, Дмитрий Сергеевич. Я просто не отсюда.
Он посмотрел на неё долгим взглядом. Потом встал.
— Мне нужно ещё раз кое-что проверить, — сказал он и вышел.
Опять ушёл проверять. Проверяльщик. Сидит в своих коробочках, ищет доказательства. А доказательство — вот оно, перед ним, в дурацком белом балахоне и с кашей на подбородке.
Варвара вытерла подбородок. Точно каша. Позор.
***
На четвёртую ночь Варвара решила бежать.
Не потому что здесь плохо. Душ — прекрасен. Туалет — гениален. Даже каша — ну, съедобна, если не думать о том, что ешь. Но я не могу сидеть здесь, пока этот лекарь «проверяет». Мне нужно в беседку. К статуе. Если она перенесла меня сюда — может, перенесёт обратно.
План был прост: дождаться, пока Зинаида Фёдоровна захрапит (ждать пришлось ровно четыре минуты после отбоя), тихо выйти в коридор, найти выход, добраться до парка. Звучит просто. Побег из окна тоже звучал просто. Посмотрим, в какой куст я упаду на этот раз.
Варвара на цыпочках вышла из палаты. Коридор — длинный, белый, залитый тем самым светом без огня. Никаких теней. Никаких тёмных углов. Как прятаться, когда всё видно, как днём?! В нашем доме хотя бы были нормальные честные потёмки!
Она прокралась мимо поста медсестры. Та сидела, уткнувшись в свой телефон. Вот они, коробочки — от них все как заколдованные. Смотрят в них и ничего вокруг не видят. Удобно, когда ты — беглая графиня.
Дальше — дверь. Закрытая. С какой-то штуковиной сбоку, которая мигала красным огоньком. Красный — это плохо. Даже в моём веке красный — это «стой». Но у меня нет времени стоять.
Варвара толкнула дверь. Ничего. Потянула. Ничего. Подёргала. Заперто! Без замка, без засова, без ключа — а заперто! Как?!
Она заметила маленькую белую карточку, висевшую на шнурке у спящей медсестры. Все здесь подносят такие карточки к дверям. Я видела. Значит, карточка — это ключ.
Варвара Петровна, ты же не собираешься красть у спящей женщины? Ты же дворянка! Ты же... Ты же собираешься. Прости, Господи.
Она подкралась к медсестре. Та спала, свесив голову на грудь, телефон выпал из рук. Карточка висела на шее. Варвара осторожно потянула шнурок...
Медсестра хрюкнула и повернулась. Варвара замерла. Не дышать. Я — статуя. Я — предмет мебели. Я — тумбочка. Очень большая тумбочка в белом балахоне.
Медсестра затихла. Варвара сняла карточку, подбежала к двери, приложила. Щелчок! Зелёный огонёк!
Ха! Я освоила ваше колдовство! Трепещите!
За дверью — лестница, потом ещё дверь (ещё одна карточка, ещё один щелчок), потом коридор, пахнущий чем-то едким, потом — воздух. Ночной, тёплый, с тем самым металлическим привкусом, к которому она уже начала привыкать.
Я на улице. В больничном балахоне. Без обуви. Без денег. Без малейшего представления, куда идти. Всё как в прошлый побег, только без куста роз. Пока без куста роз.
Парк. Он должен быть рядом — ведь полицейские привезли её откуда-то поблизости. Или нет? В этих железных повозках расстояния другие. Мы ехали... сколько? Десять минут? Двадцать? Пешком это может быть час. Или пять часов. Или два дня.
Варвара побрела по улице. Босые ноги шлёпали по тёплому камню. Асфальт — так это называется. Зинаида Фёдоровна рассказала. Камень, которым заливают дороги. Удобно — не грязь, не лужи. Но жёсткий. Ноги уже болят. И мне кажется, я только что наступила на что-то мокрое и холодное. Не хочу знать, что это было.
Редкие прохожие оглядывались на неё. Правильно, глазейте. Женщина в ночной рубашке и босиком — лучшее развлечение в вашем чудном веке. Хотя здесь, где дамы бегают в панталонах, может, я одета даже прилично.
Она шла, ориентируясь по какому-то внутреннему чутью. Волконские всегда чуяли свою землю. Папенька мог найти дорогу в собственное имение с закрытыми глазами. Правда, обычно это случалось после карточного вечера у соседей, когда он действительно не мог открыть глаза.
И вдруг — парк. Ограда. Деревья. И табличка: «Парк-усадьба Волконских. Памятник культуры XVIII века. Вход свободный. Часы работы: 9:00–21:00».
Парк-усадьба Волконских. Это мой дом. Мой дом — теперь парк. Куда все ходят бесплатно. С девяти до девяти. По расписанию.
Варвара перелезла через ограду. Балахон зацепился за прутья и задрался до пояса. Ну конечно. Ни один мой побег не обходится без демонстрации панталон. Это уже традиция.
Она спрыгнула внутрь и побежала по дорожкам. Здесь было темно — наконец-то нормальная честная темнота, без этого вечного электрического света. Деревья, кусты, дорожки — всё другое, но что-то подсказывало направление. Ноги сами несли.
Беседка.
Старая. Не та, но — та. Перестроенная, подлатанная, но на том же месте. Варвара узнала поворот дорожки, наклон земли, три старых дуба, которые стояли здесь и двести сорок лет назад.
Она вбежала внутрь.
И остановилась.
Постамент был. Низкий каменный прямоугольник в углу. Даже углубление от ножек статуи осталось — четыре круглых вмятины в камне. Но статуи не было.
Нет. Нет, нет, нет.
Варвара опустилась на колени перед пустым постаментом. Провела рукой по камню. Холодный. Обычный камень. Мёртвый.
Она была здесь. Она стояла вот тут. Я помню, как камень был тёплый. Помню, как мир закружился. А теперь — ничего. Пусто.
Она села на пол беседки. Подтянула колени к груди. Балахон задрался, ноги мёрзли, по щеке ползла то ли слеза, то ли роса с потолка. Это роса. Определённо роса. Варвара Петровна Волконская не плачет на полу в чужом веке в казённой ночной рубашке.
Хотя, может, разок и можно.
Она сидела, обхватив колени, и тихо, без звука, плакала. Не от страха — к страху она уже привыкла. Не от обиды — обижаться было не на кого. А от простого, тяжёлого, как мешок с мукой, понимания: обратной дороги нет. Статуя ушла. Я застряла. Здесь, в мире без лошадей, без свечей, без матушки, без папеньки, без Дуняши, без кислых ананасов и треснувшего колокола. Одна.
— Я так и думал, — раздался голос за спиной.
Варвара вскочила. Дмитрий Сергеевич стоял у входа в беседку. В куртке поверх мятой рубашки, с телефоном в руке, с волосами ещё более торчащими, чем обычно. Как он меня нашёл?! Он что, тоже колдун?!
— Как вы...
— Медсестра позвонила. Я живу в десяти минутах отсюда. Решил, что вы пойдёте сюда. Собственно, куда ещё.
Решил, что я пойду сюда. Знает меня три дня — и уже предсказывает мои побеги. Обидно.
Он посмотрел на неё. На мокрые щёки, на босые грязные ноги, на белый балахон, перепачканный землёй и ржавчиной от ограды.
— Статуи нет, — сказала Варвара. Голос не дрогнул. Почти.
— Я знаю. Я проверил. Она в Историческом музее. В запасниках.
Он проверил. Он уже проверил, где статуя. Когда? Зачем? Он же не верит мне. Или...
— Вы мне верите? — спросила она в лоб.
Дмитрий Сергеевич помолчал. Потёр переносицу. Ну конечно.
— Я верю, что вы верите, — сказал он наконец. — И я верю, что вы знаете вещи, которые не можете знать. Этого пока достаточно.
Не «да». Не «нет». Снова что-то посередине. Но в его голосе нет насмешки. И он стоит здесь, посреди ночи, в парке, потому что поехал искать сумасшедшую пациентку, которая сбежала к пустому постаменту. Это... что-то значит?
— Идёмте, — сказал он. — Вы босиком, на улице пятнадцать градусов, и у вас на ноге кровь.
Варвара посмотрела вниз. Действительно — левая ступня была порезана. Когда? Об ограду? Об камень? Не заметила. Вот что бывает, когда бежишь босиком по чужому веку.
— Куда?
— В больницу.
— Нет.
— Варвара Петровна...
— Нет! Я не вернусь туда! — она отступила к постаменту. — Я не сумасшедшая! Мне не нужна больница! Мне нужна моя статуя!
— Я знаю, где она. Я вам сказал — в Историческом музее. Но посреди ночи туда не попасть. А утром — попробуем. Но сначала вам нужно обработать ногу и поспать.
«Попробуем». Он сказал «попробуем». Не «я попробую». Не «вы попробуйте». «Мы попробуем».
— Вы поможете мне найти статую? — Варвара сощурилась. — Зачем? Вы же думаете, что я сумасшедшая.
— Я думаю, что вы — самый необычный случай в моей практике. И я хочу разобраться.
«Случай». Я для него — случай. Интересная задачка. Головоломка. Ну ладно, пусть так. Лучше быть интересной задачкой, чем сумасшедшей графиней.
— Хорошо, — сказала Варвара. — Я вернусь. Но у меня есть условие.
— Какое?
— Каша. Вот эта серая масса, которую вы называете едой. Если я ем её ещё хоть раз, я действительно сойду с ума. Найдите мне нормальную еду. С вкусом. С запахом. С... — она поискала слово, — ...с душой.
Дмитрий Сергеевич впервые за весь разговор улыбнулся. Не в кулак, не пряча — открыто.
— Я принесу вам завтра шаурму, — сказал он.
— Что такое шаурма?
— Вы увидите. Пойдёмте.
Он снял куртку и накинул ей на плечи. Потом присел и посмотрел на порезанную ногу.
— Наступать можете?
— Я шла сюда двадцать минут и не заметила, что порезалась. Разумеется, могу наступать.
— Это не храбрость, это шок.
— Это — порода, Дмитрий Сергеевич.
Он опять спрятал улыбку. Но я видела. Определённо видела.
Они шли по ночному парку — он впереди, светя телефоном, она следом, в его куртке, с грязными ногами и кровавым следом на асфальте. Прекрасная картина. Благородная девица ковыляет за малознакомым мужчиной в казённом балахоне. Матушка бы не просто умерла — она бы умерла, воскресла, убила меня, а потом умерла ещё раз.
Но знаете что, матушка? В этом веке женщины бегают в подштанниках. Так что мой балахон — ещё приличный вариант.
