Глава 1 - https://dzen.ru/a/aclUiPHlE0G_R7Yy
Глава 2 - https://dzen.ru/a/acouqbJHY34V-njk
Глава 3 - https://dzen.ru/a/acvGWrEzH3T6NLzT
Глава 4 - https://dzen.ru/a/ac4ErvFhLzpCTT96
Психиатрическая больница №15, на следующий день
Дмитрий Сергеевич пришёл утром. Без халата — в обычной одежде, мятой, как будто он в ней родился. В руках — бумажный свёрток, от которого шёл такой запах, что Варвара чуть не упала с кровати.
— Это что? — она втянула воздух носом. — Мясо? Специи? Лук?
— Это шаурма.
Он развернул свёрток. Внутри была... лепёшка? Блин? Свёрнутый блин с начинкой? Из него торчало мясо, капала какая-то белая жижа, и всё это выглядело так, будто кто-то запихнул целый обед в носовой платок.
— Это едят руками? — уточнила Варвара.
— Это только руками и едят.
— Без приборов?
— Без приборов.
Матушка бы умерла прямо здесь. Без приборов! За столом! Хотя какой стол — я сижу на больничной койке в казённом балахоне. Приличия давно мертвы. Можно и руками.
Варвара откусила. Прожевала. Замерла.
— Дмитрий Сергеевич, — сказала она с набитым ртом, и белый соус потёк по подбородку, — это лучше, чем ананасы. Лучше, чем матушкин пирог с вязигой. Лучше, чем всё, что я ела в своей жизни. Кто это придумал? Ему нужно поставить памятник.
— Я рад, что вам понравилось. Теперь поговорим.
Ну вот. Подкупил едой и начинает допрос. Хитрый, как цыган на ярмарке.
Дмитрий Сергеевич сел на стул. Сцепил руки. Лицо серьёзное — такое серьёзное, что Варвара перестала жевать.
— Варвара Петровна, я предлагаю вам сделку.
— Сделку? — она вытерла подбородок тыльной стороной ладони. Матушка бы удавилась. — Я вас слушаю.
— Я помогу вам добраться до статуи. Исторический музей, запасники — я попробую устроить доступ. Но для этого вас нужно выписать. А чтобы вас выписали, вы должны вести себя... — он подбирал слово, — ...адекватно.
— Адекватно?
— Не кричать «колдуны». Не бить людей саквояжем. Не сбегать по ночам. И когда вас спросят, какой сейчас год, — говорить «две тысячи двадцать пятый». Даже если вы так не считаете.
Он просит меня врать. Лекарь просит пациентку врать, чтобы её выпустили из больницы. Это какой-то особенный вид медицины.
— То есть вы хотите, чтобы я притворилась нормальной?
— Я хочу, чтобы вы вели себя так, чтобы мои коллеги не запёрли вас здесь на полгода. Комиссия через два дня. Если вы скажете им, что вы графиня из восемнадцатого века, вас переведут в закрытое отделение. Если скажете, что вы... — он замялся, — ...что у вас была временная потеря памяти и теперь вы в порядке, вас отпустят.
Временная потеря памяти. Потеряла память — и вместе с ней двести сорок лет. Удобно.
— А вы? Вы что скажете комиссии?
— Я скажу, что у вас диссоциативная амнезия и что вы идёте на поправку. Это не совсем враньё. Это... — он потёр переносицу, — ...творческая интерпретация.
— Творческая интерпретация, — повторила Варвара. — У нас это называлось «врать с умным лицом». Папенька в этом был мастер. Особенно когда объяснял матушке, куда делись деньги за урожай.
Дмитрий Сергеевич не улыбнулся. Значит, дело серьёзное.
— Но это не всё, — продолжил он. — Если вас выпишут, вам нужно где-то жить. У вас нет документов, нет денег, нет... ничего.
— У меня есть саквояж.
— Ваш саквояж в полиции. И в нём, я подозреваю, нет ничего, что поможет вам снять квартиру в Москве две тысячи двадцать пятого года.
Там три платья, нижнее бельё, молитвенник, томик Руссо и серебряный крестик. Он прав — квартиру на это не снимешь. Хотя в моё время за серебряный крестик можно было купить корову.
— И что вы предлагаете?
— Моя мама, — он сказал это так, будто прыгал с обрыва, — живёт одна. В двухкомнатной квартире. Я поговорил с ней. Она согласна вас приютить. Временно.
Его мама. Он хочет поселить меня у своей мамы. Незнакомую женщину из психиатрической больницы. У своей мамы.
— Она знает, что я... — Варвара покрутила рукой в воздухе, — ...что я утверждаю, что я из восемнадцатого века?
— Она знает, что вы — пациентка с амнезией, которой некуда идти. Этого ей достаточно. Мама у меня... — он поискал слово, — ...сердобольная.
Сердобольная. То есть добрая до глупости. Как наша ключница Акулина, которая подбирала каждого бездомного кота в уезде и кормила их сливками, пока папенька не обнаружил, что на котов уходит больше сливок, чем на семью.
— А взамен? — спросила Варвара. — Что вы хотите взамен?
Дмитрий Сергеевич посмотрел на неё с удивлением. Что? Никто не делает ничего просто так. Даже в моём веке. Особенно в моём веке.
— Я хочу разобраться, — сказал он. — Понять, что с вами произошло. Это мой интерес. Профессиональный.
Профессиональный. Я для него — диссертация. Научный опыт. Лягушка, которую надо препарировать. Ладно, пусть. Лучше быть лягушкой на свободе, чем графиней в закрытом отделении.
— Хорошо, — сказала Варвара. — Сделка. Но у меня тоже есть условия.
— Какие?
Она загнула палец:
— Первое. Вы научите меня всему, что нужно знать, чтобы не выглядеть сумасшедшей. Деньги, транспорт, правила. Всё.
Второй палец:
— Второе. Вы поможете мне добраться до статуи.
Третий:
— Третье. Больше никакой каши.
— Договорились, — сказал Дмитрий Сергеевич.
***
Комиссия была через два дня. Дмитрий Сергеевич готовил её, как гувернантка готовит ученицу к экзамену. Только мадемуазель Дюбуа учила меня географии и хорошим манерам, а этот учит меня врать докторам.
— Как вас зовут?
— Варвара Петровна... — она осеклась. — А фамилию какую говорить?
Он задумался.
— Волконская — слишком заметная фамилия. Скажите... Волкова. Варвара Петровна Волкова.
— Волкова?! Это же мещанская фамилия! Дворянский род Волконских — и какая-то Волкова! Это как из породистой лошади сделать клячу!
— Варвара Петровна. Здесь нет дворянских родов. Никого не волнует ваша фамилия. Главное, чтобы она не вызывала вопросов.
Никого не волнует фамилия. Никого не волнует род. Двести сорок лет — и всё, чем гордилась матушка, не стоит ломаного гроша. Странное чувство. Обидное и... освобождающее?
— Ладно. Волкова. Дальше.
— Какой сейчас год?
— Две тысячи двадцать пятый. Август.
— Где вы находитесь?
— В психиатрической больнице номер пятнадцать. Город Москва. Страна... — она запнулась. — Российская империя?
— Российская Федерация.
— Федерация? Что стало с империей?!
— Длинная история. Пока просто запомните — Российская Федерация.
Ни империи. Ни крепостных. Ни дворянства. Что у них вообще осталось от нашего мира? Хотя каша — каша явно осталась. К сожалению.
— Что с вами произошло?
Варвара вздохнула.
— У меня была временная потеря памяти. Я... — она посмотрела на Дмитрия Сергеевича. Он кивнул. — Я не помню, как оказалась в парке. Наверное, стресс. Но теперь я чувствую себя лучше.
— Отлично. Только не говорите «наверное». Говорите уверенно. Врачи не любят «наверное».
— Уверенно врать?
— Уверенно выздоравливать.
Творческая интерпретация.
***
Комиссия прошла. Три врача — пожилой с усами, женщина в очках и молодой, который всё время смотрел в свою штуку. Трое. У нас столько докторов было на весь уезд, а тут трое — для одной меня.
Варвара сидела, сложив руки на коленях, и отвечала ровно так, как учил Дмитрий Сергеевич. Волкова. Двадцать пятый год. Федерация. Амнезия. Стресс. Врала так уверенно, что сама почти поверила.
— Где вы планируете жить после выписки? — спросила женщина в очках.
— У... знакомых, — Варвара чуть не сказала «у маменьки доктора», но вовремя прикусила язык.
Усатый врач посмотрел на Дмитрия Сергеевича. Тот кивнул. Они переглядываются. Решают мою судьбу переглядыванием. Как папенька с управляющим, когда решали, продавать ли рожь сейчас или подождать до весны.
— Хорошо, — сказал усатый. — Выписываем под наблюдение.
Под наблюдение. То есть я не свободна. Я — на верёвочке. Но верёвочка длинная, и на том конце — статуя. А это уже кое-что.
***
Нина Павловна Карпова оказалась маленькой, круглой женщиной с такими щеками, что казалось, она постоянно улыбается, даже когда не улыбается. Квартира пахла пирожками и чем-то цветочным. Герань. У нас Акулина тоже выращивала герань на окнах. Некоторые вещи, видимо, не меняются за двести сорок лет.
— Варенька! — Нина Павловна схватила её за руки, как будто они были знакомы всю жизнь. — Бедная девочка! Митя мне всё рассказал! Амнезия! Кошмар! Ничего, у нас тебе будет хорошо! Вот твоя комната, вот полотенце, тапочки вон те, розовые, а кушать будешь? Конечно будешь, ты худая, как щепка!
Она сказала всё это на одном дыхании. Без единой паузы. Как будто слова — это горох, и кто-то опрокинул мешок.
— Мама, — Дмитрий Сергеевич поморщился, — дай человеку войти.
— А ты не командуй! Я вижу — девочка голодная! Голодная, напуганная и в чужой одежде! — Нина Павловна оглядела Варвару с ног до головы. На Варваре были больничные штаны и футболка, которые выдали при выписке. — Господи, это что на тебе? Это же мужское! Митя, ты не мог ей нормальную одежду купить?!
— Мама...
— Завтра же идём на рынок. У Ашота есть хорошие платья, недорого. Или нет, лучше в «Глорию Джинс», там скидки до пятницы...
Она напоминает мне матушку. Нет, не матушку — матушка была величественная, как фрегат, а эта — как лодочка, которая суетится в гавани и всех подталкивает к причалу. Но забота — та же. Деспотичная, удушающая, невозможная и... тёплая. Как горячая вода из стены.
Варвара села за стол. Перед ней появилась тарелка борща — густого, свекольного, с белой кляксой сметаны, от которого поднимался пар, как от того волшебного душа в больнице. Потом — пирожки. Горячие, румяные, с капустой. Потом — чай. Крепкий, в огромной кружке с надписью «Лучшая мама».
— Ешь, ешь, — приговаривала Нина Павловна. — Митя сказал, вас там больничной кашей кормили. Это же не еда, это наказание!
Варвара ела. Борщ обжигал рот. Пирожки хрустели. Чай был слишком сладкий. И всё это было так хорошо, так правильно, так похоже на дом, что у неё защипало в носу.
Не плакать. Только не плакать. Я уже плакала в беседке — хватит. Волконские не плачут два раза за неделю. Максимум — раз в год, на Пасху, и то от умиления.
— Спасибо, — сказала Варвара. — Это... это очень вкусно.
Нина Павловна просияла.
— Вот! А Митя говорит, я много готовлю. Много! Для кого много?! Он приходит раз в неделю, ест как воробей и убегает! А тут — живой человек, который ценит!
Дмитрий Сергеевич стоял в дверях и смотрел на Варвару. Та ела пирожок, и крошки падали на футболку, и нос у неё был красный от горячего борща, и выглядела она совершенно не как графиня, и совершенно не как сумасшедшая, а как обычная голодная девушка, которую наконец-то накормили.
Он опять смотрит. И лицо у него... странное. Не профессиональное. Не «случай из практики». Что-то другое. Что-то, от чего хочется одновременно отвернуться и смотреть в ответ.
Но сначала — доесть пирожок. Потому что приоритеты, Варвара Петровна. Приоритеты.
