Глава 1 - https://dzen.ru/a/aclUiPHlE0G_R7Yy
Глава 2 - https://dzen.ru/a/acouqbJHY34V-njk
Глава 3 - https://dzen.ru/a/acvGWrEzH3T6NLzT
Глава 4 - https://dzen.ru/a/ac4ErvFhLzpCTT96
Глава 5 - https://dzen.ru/a/ac9ztucbXlLWd4W6
Глава 6 - https://dzen.ru/a/adEW_lFTqgT5LrHX
Москва, три дня спустя
Дмитрий Сергеевич позвонил в обед.
— Завтра в два. Запасники Исторического музея. Мой знакомый, Лёша... Алексей Павлович, историк, работает там хранителем. Он нас пропустит.
— Нас?
— Вы же не думаете, что я отпущу вас одну в музей? После того, что случилось с тем юношей и саквояжем?
Справедливо. Хотя тот юноша сам виноват — нечего пускать молнии в лицо незнакомым дамам.
— И ещё, — добавил он. — Ведите себя нормально. Лёша думает, что вы — аспирантка, которая пишет диссертацию по культовым предметам Османской империи.
— Аспирантка?
— Это... ученица. Которая пишет научную работу.
— Я знаю, что такое диссертация, Дмитрий Сергеевич. Я не знаю, что такое Османская империя. Хотя подождите — это турки?
— Это турки.
— Прадедушка воевал с турками! Он их терпеть не мог! Говорил, что единственное хорошее, что он привёз из Турции, — это статуя и дизентерия, и то дизентерия была полезнее, потому что помогла похудеть к свадьбе!
— Варвара Петровна.
— Да?
— Завтра. Два часа. Не опаздывайте. И не бейте никого.
Не бить никого. Какое оскорбительное напоминание. Хотя заслуженное.
Исторический музей оказался огромным красным зданием, похожим на помесь дворца и крепости. Красиво. У нас таких не строили. Хотя у нас ничего красного не строили — красный считался вульгарным. Матушка говорила, что красный дом — это как красная женщина: привлекает внимание, но не то.
Дмитрий Сергеевич ждал у входа. Без халата — в куртке и джинсах. Странно видеть его без белого. Он выглядит... обычнее. Моложе. И уши у него торчат. Как я раньше не замечала? Впрочем, раньше я была занята — выживала.
Рядом стоял мужчина постарше — лысый, в круглых очках, с бородкой, похожей на мочалку. Это, видимо, Лёша. То есть Алексей Павлович. Историк, хранитель, человек, от которого зависит, увижу ли я свою статую.
— Вот, знакомьтесь, — Дмитрий Сергеевич кивнул на Варвару. — Варвара Петровна Волкова. Аспирантка.
— Очень приятно, — Алексей Павлович пожал ей руку. Пожал! Руку! Женщине! Без перчатки! Просто сжал и потряс, как будто мы на конской ярмарке! Впрочем, здесь так принято. Привыкай, Варвара Петровна.
— Мне тоже... очень приятно, — Варвара чуть не сделала реверанс, но вовремя вспомнила, что аспирантки, вероятно, реверансов не делают.
— Митя говорит, вас интересует статуя из коллекции Волконских? — Алексей Павлович повёл их внутрь, через какие-то двери, коридоры, лестницы. — Интересный экспонат. Предположительно XII–XIII век, регион Малой Азии. Поступила в музей в тысяча девятьсот двадцать втором году, когда усадьбу национализировали.
Национализировали. Ещё одно слово, которого я не знаю. Но по тону — ничего хорошего. «Национализировали усадьбу» звучит примерно как «разграбили имение».
— Она в хорошей сохранности? — спросила Варвара.
— Средней. Есть утраты. Пойдёмте, сами увидите.
Они спустились в подвал. Длинный коридор с железными дверями, запах старой пыли и чего-то химического. Как в аптеке доктора Шульца. Только без доктора Шульца, и слава Богу.
Алексей Павлович открыл одну из дверей. Комната без окон, полки до потолка, и на полках — вещи. Сотни вещей: горшки, осколки, фигурки, куски камня. И в углу, на нижней полке, за табличкой с номером...
Варвара остановилась.
Это он. Мой хранитель времени. Маленький, серый, с завитушками на теле и слепыми каменными глазами. Те самые глаза, которые были «слишком живыми для камня». Сейчас они не живые. Сейчас это просто камень.
— Можно потрогать? — Варвара повернулась к Алексею Павловичу. Голос ровный. Руки — не очень. Не трястись. Ты аспирантка. Аспирантки не трясутся при виде экспонатов. Наверное.
— В перчатках, — он протянул ей тонкие белые перчатки. Перчатки! Наконец-то хоть что-то привычное!
Варвара надела перчатки. Подошла. Протянула руку.
Пожалуйста. Пожалуйста, будь тёплым. Как тогда. Как в ту ночь, когда всё закружилось и я оказалась здесь. Пожалуйста.
Пальцы коснулись камня.
Холодный. Обычный. Мёртвый.
Ничего.
Варвара не отдёрнула руку. Положила обе ладони на статую. Обхватила. Прижала. Ну же. Ну! Давай! Работай! Забери меня обратно! Папенька ждёт! Папенька умрёт, если я не вернусь!
Ничего. Просто камень.
— Варвара Петровна? — голос Дмитрия Сергеевича. Осторожный. Как будто обращается к кошке на карнизе.
— Минуту, — сказала она сквозь зубы.
Алексей Павлович переглянулся с Дмитрием. Переглядываются. Решают, нормальная ли аспирантка обнимает экспонат. Вероятно, нет.
Варвара разжала руки. Отступила на шаг. Два. Не работает. Не работает, не работает, не работает. Просто камень. Мёртвый, холодный, бесполезный кусок...
И тут она увидела.
Правая рука божка — маленькая, каменная, сложенная чашечкой. Пустая. Но не гладкая — внутри было углубление. Круглое, размером с грецкий орех. Как будто там что-то лежало.
Камень. У него в руке был камень. Я помню — маленький, гладкий, тёмный. Он был в руке, когда я дотронулась до статуи в ту ночь. Точно был. Сейчас его нет.
— Алексей Павлович, — Варвара повернулась к хранителю, и он непроизвольно отступил — видимо, что-то было в её лице. — Вот это углубление в руке. Здесь должен быть камень.
— Да, — он кивнул. — В описи тысяча девятьсот двадцать второго года указано: «Каменная фигура с утратой. Отсутствует вставка в правой руке, предположительно полудрагоценный камень». Утрата зафиксирована на момент поступления.
— То есть камень пропал до того, как статую привезли в музей?
— Выходит, что так. Где-то между усадьбой и музеем. Или раньше.
Раньше. Камень был на месте в тысяча семьсот восемьдесят пятом. Я это помню. И пропал до тысяча девятьсот двадцать второго. Значит, кто-то его забрал. Или он выпал. Или...
— Сто тридцать семь лет, — сказала Варвара вслух. — Камень мог пропасть в любой момент за сто тридцать семь лет.
— Сто тридцать семь? — Алексей Павлович нахмурился. — Откуда такая точная цифра?
Потому что я знаю, что в тысяча семьсот восемьдесят пятом он ещё был на месте. Но этого я сказать не могу.
— Я... в источниках встречала упоминание, что вставка была на месте в конце восемнадцатого века, — Варвара выдавила улыбку. Матушка, оцените — я вру с умным лицом. Папенька бы гордился.
Алексей Павлович пожал плечами.
— Возможно. Если хотите, могу посмотреть в каталогах, нет ли отдельных записей об этом камне. Иногда фрагменты экспонатов проходят как самостоятельные единицы.
— Буду очень благодарна.
Они вышли из подвала. Варвара шла молча. Дмитрий Сергеевич тоже молчал — но она чувствовала, что он смотрит. Ждёт, когда я сорвусь? Заплачу? Закричу? Не дождётся. Я уже выплакала свою норму на этот месяц. На этот век.
На улице он предложил:
— Пройдёмся?
— Куда?
— Просто. По центру. Тут рядом Кремль. Вы... должны его узнать.
Должна узнать. Он хочет показать мне Москву. Мою Москву, которая теперь не моя.
Они шли по Красной площади. Варвара молчала. Смотрела. Кремлёвские стены — те же. Красные, мощные, с зубцами. Стоят. Двести сорок лет — а стоят. Хоть что-то.
— Вон там, — она показала рукой за стену, — был Чудов монастырь. Матушка ездила туда на Пасху.
Дмитрий Сергеевич достал телефон. Потыкал.
— Снесён в тысяча девятьсот тридцатом, — сказал он тихо.
— Снесён?! Монастырь?! Кто?!
— Длинная история.
У него всё — длинная история. Империя — длинная история. Монастырь — длинная история. Интересно, есть в этом мире хоть что-то, что можно объяснить коротко?
— А вон то здание, — она показала левее, — его не было. Там был пустырь, на котором цыгане ставили шатры.
Дмитрий Сергеевич снова полез в телефон. Потом посмотрел на неё. То самое лицо — не профессиональное. Другое.
— Вы правы. На этом месте до середины девятнадцатого века ничего не было.
— Конечно я права. Я же там была, — Варвара пожала плечами. — Папенька водил меня на ярмарку. Я хотела купить леденцового петушка, а матушка говорила, что леденцы — для простолюдинов, и мне положен мармелад. Я всё равно купила петушка. Тайком. И сломала об него зуб. Молочный, к счастью.
Он опять улыбнулся. Не спрятал. Открыто, как тогда в парке. Хорошая у него улыбка. Лицо сразу становится другим — живым, не уставшим. Мальчишеским. Уши, правда, всё равно торчат.
Стоп. Варвара Петровна. Ты только что думала о его ушах. И его улыбке. И о том, что лицо у него «живое». Прекрати немедленно. У тебя есть дело — найти камень, вернуться, спасти папеньку. Уши постороннего мужчины в этот план не входят.
Они дошли до набережной. Москва-река блестела на солнце. Река — та же. Та же вода, те же берега. Только мосты другие — огромные, железные. И вместо барж с зерном — какие-то белые корабли с людьми на палубе.
— Дмитрий Сергеевич, — сказала Варвара, не отрывая взгляда от воды.
— Да?
— Вы мне теперь верите?
Он помолчал. Не потёр переносицу — и это было хорошим знаком.
— Да, — сказал он. — Верю.
Просто «да». Без «допускаю». Без «творческой интерпретации». Просто — да.
— Спасибо.
— За что?
— За «да». Это... это первое «да» за всё время, что я здесь.
Они стояли на набережной — он в куртке и джинсах, она в сарафане Нины Павловны и кедах, которые были на размер больше. Ветер трепал волосы. Москва гудела вокруг — чужая, огромная, непонятная.
Но камень — где-то здесь. В этом городе, в этом мире. И у меня теперь есть человек, который мне верит. Один — но верит. Этого пока достаточно.
Папенька тоже начинал с одного союзника, когда хотел построить оранжерею. Правда, союзник был конюх Ермолай, и кончилось всё мёртвыми карпами. Но идея та же.
