Глава 1 - https://dzen.ru/a/aclUiPHlE0G_R7Yy
Глава 2 - https://dzen.ru/a/acouqbJHY34V-njk
Психиатрическая больница №15, Москва, август 2025 года
Первое, что увидела Варвара Петровна, открыв глаза, — прозрачный мешочек, подвешенный на железном шесте. Из мешочка тянулась тонкая трубочка, которая заканчивалась... в моей руке?! Они воткнули мне кишку прямо в вену! Боже милостивый, это же пытка! Меня потрошат заживо, как рождественского гуся!
Она дёрнулась. Игла впилась глубже.
— АЙ! УБИВАЮТ! РЕЖУТ! — Варвара замахала рукой с трубкой, стойка с мешочком качнулась и поехала по полу. — ПОМОГИТЕ! ИЗВЕРГИ!
— Господи, да тише вы! — медсестра в белом халате подскочила, схватила стойку и придержала Варвару за плечи. — Не дёргайтесь, капельница выскочит!
Капельница. Какое нежное название для орудия пытки. Как будто просто капает. Ну да, капает — в мою живую руку, через иглу, воткнутую в тело! У нас в имении так лошадям давали лекарства, когда те не хотели пить!
— Что вы в меня вливаете? Яд? Приворотное зелье?
— Физраствор. Вы были обезвожены. И перестаньте махать рукой, я вас прошу.
Физ-раствор. Запомнить. Звучит как что-то алхимическое. Наверняка ртуть и жабьи потроха.
Варвара затихла и огляделась. Комната была маленькой, белой и такой чистой, что хотелось чихнуть от одного вида. Ни ковров, ни занавесок, ни икон в углу — голые стены, как в тюрьме, только белые. Под потолком светились яркие полоски — без огня, без фитиля, без масла. Просто свет из ничего. Либо это колдовство, либо я умерла и это чистилище. Хотя для чистилища слишком чисто. Каламбур. Матушка бы не одобрила.
На стене висела чёрная плоская доска — огромная, гладкая, как замёрзшее озеро. Гигантская колдовская коробочка. Для главного колдуна. Интересно, если я её разобью, колдовство рассеется?
На соседней кровати храпела женщина в точно таком же белом балахоне, как на Варваре. Храпела она с такой мощью, что стакан на тумбочке подрагивал. Хоть одно утешение — я не единственная пленница. Хотя, судя по храпу, эту особу не колдовством надо лечить, а подушкой на лицо. Господи, прости за нехристианские мысли.
— Который час? — спросила Варвара.
— К вам сейчас врач зайдёт.
Врач. Лекарь. Может, этот хотя бы нормальный. Хотя «нормальный лекарь» — это как «сухая вода». Наш домашний доктор Шульц лечил всё одинаково: голова болит — пустить кровь. Живот болит — пустить кровь. Тоска — пустить кровь. Однажды матушка пожаловалась на мигрень, так он выпустил из неё столько крови, что она три дня не могла встать. Папенька сказал, что хотя бы на мигрень она больше не жаловалась.
Дверь открылась. Вошёл молодой мужчина — высокий, тощий, с такими кругами под глазами, будто его самого надо было класть на соседнюю койку. Белый халат мятый, как будто в нём спали. Волосы торчат, как у мальчишки, который только что бегал по двору. В руках — плоская серая штука, в которую он тыкал пальцами, не глядя по сторонам.
Ещё одна коробочка. Побольше тех, уличных. Средний колдун? Или подмастерье главного?
— Так, — сказал он, не поднимая глаз. — Поступила днем. Доставлена полицией. Утверждает, что она графиня Волконская, восемнадцатый век. Не ориентирована во времени и пространстве. Агрессия — ударила саквояжем прохожего.
Ударила! Я защищалась от колдуна! Это совсем другое дело! Хотя попробуй объясни это в мире, где колдовство, видимо, считается нормой.
Он наконец посмотрел на неё. Глаза серые, усталые, как у человека, которому давно всё надоело. Молодой. Лет тридцати. Для лекаря — сопляк. Хотя у него и борода не растёт толком — вон, щетина какая-то жалкая, клочками. Наш конюх Ермолай и тот был представительнее.
— Доброе утро. Я Дмитрий Сергеевич Карпов, врач-психиатр. Как вы себя чувствуете?
— Как может чувствовать себя благородная девица, — Варвара попыталась сесть с достоинством, но трубка в руке натянулась, стойка снова поехала, и пришлось схватиться за край кровати, чтобы не рухнуть на пол, — которую похитили, заточили в белую камеру и привязали кишкой к железному шесту?
Дмитрий Сергеевич поднял бровь. Записал что-то на своей серой штуке.
Записывает! За мной записывают, как за преступницей! Папенька так же строчил, когда разбирал крестьянские жалобы. Только у папеньки было перо, чернильница и вид человека, который вершит судьбы. А у этого — коробочка и вид человека, который не завтракал.
— Как вас зовут?
— Варвара Петровна Волконская. Дочь графа Петра Николаевича Волконского. И я требую, чтобы со мной обращались соответственно.
— Год рождения?
— Тысяча семьсот шестьдесят седьмой от Рождества Христова.
Он кивнул. Так кивают, когда лошадь делает именно ту глупость, которую от неё ждали.
— А какой сейчас год, вы знаете?
— Полагаю, тысяча семьсот восемьдесят пятый. Хотя, — она обвела взглядом светящийся потолок, чёрную доску на стене и трубку в своей руке, — я подозреваю, что ошибаюсь. И сильно.
По его лицу видно — он считает меня сумасшедшей. Такое вежливое терпение, как у гувернантки мадемуазель Дюбуа, когда она в десятый раз объясняла, что нельзя есть варенье пальцами, даже если оно клубничное и очень хочется.
— Сейчас две тысячи двадцать пятый год, — сказал Дмитрий Сергеевич.
Вот так и говорят с сумасшедшими. Я знаю, потому что матушка точно так же разговаривала с тётушкой Агриппиной, которая утверждала, что её кот понимает по-французски.
— Я... допускаю такую возможность.
Он снова поднял бровь.
— Вы на удивление спокойно это приняли.
— Сударь, за последние часы я вывалилась из окна в куст роз, летала в железной повозке без лошадей, видела женщин, бегающих в подштанниках средь бела дня, и была атакована колдуном, который пустил мне в лицо молнию из чёрной коробочки. После всего этого узнать, что прошло двести сорок лет — это даже как-то успокаивает. По крайней мере, объясняет, почему всё такое странное.
Он опустил глаза. Точно улыбнулся, мерзавец! Смеётся над больной девицей! Хотя... я бы тоже смеялась на его месте.
— Расскажите подробнее. С самого начала.
И Варвара рассказала. Всё. Про князя Трубецкого с его мокрыми руками и бородавкой размером с горошину. «Варенька, душенька, вы будете украшением моего дома» — да я лучше буду украшением помойной ямы! Про побег через окно, про шёлковые перчатки, которые скользили по простыне, про позорное приземление в розовый куст. Колючки потом вынимала из мест, о которых приличные барышни не говорят вслух. Про беседку, статую и странный жар под пальцами.
Дмитрий Сергеевич слушал не перебивая. Только тыкал пальцами в свою штуку.
— Эту статую — можете описать?
— Языческий божок. Каменный, серый, ростом с ребёнка. Весь в каких-то знаках и завитушках. Прадедушка привёз из турецкого похода, поставил в беседке и всем рассказывал, что это «хранитель времени». Все думали — часы. Восточные, чудные, непонятные часы. Матушка хотела выбросить — «языческая мерзость в православном доме!» — но прадедушка пригрозил, что лишит наследства. Матушка замолчала. У нас в семье наследство всегда побеждало благочестие.
— «Хранитель времени», — повторил Дмитрий Сергеевич, и у него сделалось лицо человека, который наступил на что-то неожиданное.
— Глупость, конечно. Хотя сейчас я думаю, что прадедушка, может, и не был таким дураком, каким его считала матушка. Хотя матушка считала дураками всех, кроме себя. И батюшку. Батюшку она считала не дураком, а «человеком с добрым сердцем, но без головы».
— Вы говорите по-французски?
Странный вопрос. Это как спросить «вы дышите воздухом?».
— Разумеется. Parlez-vous français, monsieur le docteur? — Варвара произнесла это с тем самым парижским прононсом, за который мадемуазель Дюбуа ставила ей пятёрки и давала лишнюю конфету.
Он что-то быстро набрал пальцами на своей серой штуке — будто играет на крошечном клавесине, только беззвучно.
— А немецкий?
— Читаю, но говорю скверно. Матушка считала, что немецкий нужен только для чтения философов, а для разговора слишком груб. «Немецкий язык, Варенька, звучит так, будто человек сердится, даже когда признаётся в любви».
— Опишите вашу усадьбу.
И тут Варвару понесло. Она сама не заметила, как начала сыпать подробностями — про колонны коринфского ордера, из-за которых папенька разругался с архитектором. Про пруд, в котором передохли карпы, потому что конюх Ермолай сливал туда помои. Про оранжерею, где матушка выращивала ананасы — кислые, как лимон, но подавала их гостям с таким видом, будто это нектар с Олимпа, и горе тому, кто посмел бы скривиться. Про библиотеку, где половина книг были на французском, а вторую половину папенька покупал аршинами — буквально: «Дайте мне три аршина книг в красных переплётах, для второй полки». Про треснувший колокол, который не чинили четыре года, потому что единственный мастер в уезде запил, протрезвел, снова запил и в конце концов утонул в той самой реке, откуда Ермолай ловил карпов.
Дмитрий Сергеевич перестал тыкать в свою штуку. Просто слушал. И лицо у него стало другим — не скучающим, не вежливо-терпеливым, а растерянным. Как у человека, который шёл по знакомой дороге и вдруг обнаружил, что она ведёт не туда.
— Подождите минуту, — сказал он и вышел.
Всё. Побежал за санитарами. Сейчас придут, наденут смирительную рубашку и запрут в подвале. Я читала про смирительные рубашки в «Московских ведомостях» — там писали, что это гуманный метод. Гуманный! Связать человека, как колбасу, и это называется гуманным! Впрочем, у нас буйных крестьян привязывали к столбу верёвкой, так что, может, рубашка и правда прогресс.
Но вернулся он один. Без санитаров. Без рубашки. Сел на стул, уставился в пол. Долго молчал. Потом поднял глаза — и Варвара впервые увидела в них не усталость, а что-то похожее на испуг.
— Что? — не выдержала она. — Что вы нашли?
— Оранжерея.
— Что с ней?
— Она упоминается в описи имущества Волконских тысяча семьсот девяностого года. Единственное упоминание — в архивном деле, которое оцифровали два года назад. Этого нет в учебниках. Нет в интернете... то есть нет в... — он запнулся, подбирая слова попроще. — Нет нигде, где вы могли бы это прочитать. Даже если бы вы были... отсюда.
Он сказал «если бы вы были отсюда». Не «вы, конечно, отсюда». Не «хватит ломать комедию». А «если бы». Значит, он допускает, что я — оттуда?
— Ну разумеется она упоминается. Это была матушкина гордость. Правда, ананасы были отвратительные. Я однажды плюнула косточкой... то есть кусочком... в общем, попала в парик тётушке Агриппине. Был скандал. Матушка неделю со мной не разговаривала. Папенька тайком смеялся.
Дмитрий Сергеевич потёр лицо руками. Потом потёр ещё раз, как будто надеялся стереть с реальности то, что только что узнал.
— Мне нужно подумать, — сказал он.
— Подумайте, — согласилась Варвара. — А пока вы думаете — вон та дверь, за которой журчит вода. Это отхожее место?
— Это... да. Туалет.
— Чудесно. Я терплю с момента падения из окна, а это было, как вы утверждаете, двести сорок лет назад. Представляете масштаб моих страданий.
Она встала, величественно прошествовала к двери — насколько это было возможно в белом балахоне, из-под которого торчали голые пятки, — и скрылась за ней.
Тишина. Долгая тишина. Шорох. Ещё тишина.
Дверь приоткрылась. В щель показалось лицо цвета свёклы.
— Дмитрий Сергеевич, — произнесла Варвара тоном, которым императрица обращается к послу вражеской державы, — я вынуждена просить о помощи. Основное назначение этого устройства я постигла. Но как заставить его... — она сглотнула, — ...убрать за собой? Там внизу всё так и... стоит.
На его лице происходило что-то мучительное. Профессиональная серьёзность боролась с чем-то, что определённо было смехом, и проигрывала.
— Там кнопка. Сверху, на бачке. Нажмите большую.
Дверь захлопнулась. Пауза. Щелчок. Рёв воды. И визг, от которого проснулась даже храпящая соседка.
— КУДА ОНО ДЕЛОСЬ?! ОНО УШЛО ВНИЗ! ВСЁ! ЦЕЛИКОМ! ТАМ ЧТО, ДЫРА В ПРЕИСПОДНЮЮ?!
— Это канализация! — крикнул Дмитрий Сергеевич, и его наконец прорвало — он смеялся, зажимая рот кулаком, согнувшись на стуле пополам, и плечи у него тряслись. Медсестра заглянула из коридора, увидела хохочущего доктора и закрыла дверь обратно. Видимо, здесь это не редкость.
Варвара вышла из-за двери. Красная. Растрёпанная. Но с видом полководца, только что взявшего вражескую крепость.
— Это, — объявила она торжественно, — лучшее изобретение вашего века. Лучше железных повозок. Лучше светящихся потолков. Если бы у нас было такое, матушка не заставляла бы дворовых выносить ночные горшки в пять утра. Бедный Тихон каждое утро тащил эти горшки через весь двор, и однажды поскользнулся, и...
— Я понял, — быстро сказал Дмитрий Сергеевич.
— Нет, вы не понимаете. Горшки разбились. Содержимое...
— Я действительно понял.
— ...разлетелось по всему крыльцу, и как раз в этот момент приехал архиерей...
— Варвара Петровна!
Она замолчала. Он назвал меня по имени-отчеству. Первый раз за всё время — не «пациентка», не «гражданочка», а по имени-отчеству. Как человека. Как... свою.
— Хотите увидеть ещё кое-что? — спросил он, и в голосе не было ни капли насмешки.
— Что?
Он подвёл её к стеклянной кабинке в углу. Повернул какую-то ручку. Из стены хлынула вода — сверху, как дождь, только тёплая. Пар поднялся к потолку.
Варвара протянула руку. Горячие капли упали на ладонь.
— Горячая вода, — сказала она тихо. — Из стены.
— Да.
— В любое время?
— В любое.
— Не надо греть? Не таскать вёдра? Не ждать, пока истопят баню, а баню топят полдня, и вода всё равно то кипяток, то ледяная, и пауки в углу, и матушка кричит, что я сижу слишком долго и простужу себе всё на свете?
— Не надо.
Варвара замолчала. Смотрела на воду. Пар оседал на её лице, и капельки блестели на ресницах, и на секунду показалось, что это не пар, а слёзы, но нет — Варвара Петровна Волконская не плачет при посторонних мужчинах. Хотя посторонний мужчина только что объяснял мне, как пользоваться отхожим местом, так что приличия, пожалуй, уже не спасти.
— Знаете, Дмитрий Сергеевич, — сказала она наконец, — я думала, что попала в ад. Но в аду не было бы горячей воды из стены.
Она подняла на него глаза — и впервые в них не было ни страха, ни паники, ни желания бежать. Только жадное, бесконечное, почти детское любопытство. И ещё что-то — маленькое, робкое, как росток, пробивающийся через мёрзлую землю.
Надежда.
Может быть, этот мир не так уж плох. Безумен — это да. Страшен — безусловно. Вонюч — не обсуждается. Но в нём горячая вода из стены, отхожее место, которое само убирает за собой, и лекарь, который смеётся как мальчишка и называет тебя по имени-отчеству.
Матушка бы умерла от зависти. А потом воскресла бы и потребовала всё это установить в усадьбе. И ананасы бы тоже потребовала. Кислые.
