Деревня как будто замерла. В густых осенних сумерках кое-где проглядывали в окнах притихших домов слабые желтоватые огоньки. Керосина не стало, и лампы с наступлением темноты не зажигали, старались справиться с домашними делами засветло.
Засветло собирались и в хате деда Прохора, ставили ведерный самовар с медалями, обсуждали, как жить дальше. Поговаривали, что держит Прохор связь с партизанами, но он отбрехивался, утверждал, что все это враки и никаких партизан он и знать не знает.
Говорили об угрожающем голоде, о дровах, и о Тихоне говорили, как о заботушке. Тоже ведь кормить надо. Кто его прокормит, если не они. На их голову свалилась обуза.
Немцы к ним не частили. Дороги размыли дожди – мотоциклы и машины вязли. Да и фронт отодвинулся на восток.
Прохор обучал Тишку жить самостоятельно. Научил топить печь, варить картошку. Одно было тяжко – не понимал Тихон времени – когда топить печь, когда пора поесть.
– Холодно, замерз, так и топи. Только больно-то не топи. Дров нет. Вот беда! У всех дров мало, а рубить нельзя. Дети мерзнут в хатах, уж думают люди домами съезжаться, – качал головой Прохор, – Вот и тебя заберу.
Тихон услышал его. Наутро дня следующего он свои дрова начал переносить во двор Анны.
– Ты чего делаешь-то? Зачем это? – вышла она из калитки ему навстречу.
Тужурка черная, косынка назад повязанная. За подол ей цеплялась дочка. Тихон прошел мимо – нес тяжесть, бросил поленья на землю, застыл, глядя на нее.
– Тишка, ты чего? А сам как? Тебя ж Прохор возьмет, ты ему дрова неси. Напутал че ли?
Но Тихон начал складывать дрова в аккуратную поленницу, как будто не слышал ее. Побежала Анна к Прохору, но дома его не застала. Так все до единого бревнышка и попереносил Тихон Анне.
А когда Прохор начал его ругать, взял Тишка топор и направился в лес. И остановить его уже было просто невозможно. Он понял, что горе у людей – нету дров, дети мерзнут. Рубил неистово и скоро, не ведая усталости. О запрете от немцев он тоже понял. Но это были черные люди, их указы – ему не указ.
Бабки молили Бога, чтоб не явились полицаи. И, видать, Бог их услышал. Тихон весь день валил лес, колол дрова и таскал их в деревню.
На второй день запрягли единственного мерина, возили уже на телеге. Поставив мальчишек на дороги – от полицаев, присоединились к Тихону и пара стариков, несколько немолодых баб и девок. Подростки дежурили и таскали поленья. Старухи делили дрова, растаскивали по дворам, прятали подальше – от немцев.
За рукав тянули Тихона в хаты, кормили по очереди. Он ел на скорую руку – и опять спешил в лес.
Страх не ушел, все озирались, рубили выборочно, чтоб не оставлять заметные глазу поляны вырубки.
А дожди только помогали – не любят немцы такую погоду.
Дрова прятали кто как мог.
Люди вздохнули с облегчением – авось, теперь перезимуют.
***
Тихона забрал к себе в избу Прохор. Хоть и самому ему было голодно. Запасов без хозяйки было у него с гулькин нос. Но ходили с Тихоном на рыбалку, ловили карасей, варили картошку и овощи.
Хлеб носила им баба Катя. Еще имелись у нее запасы муки, но охала – мало, а в хате у нее трое внуков.
В октябре наступили солнечные денечки бабьего лета. Тихон как раз возвращался с рыбалки своей привычной дорогой – огородами, когда услышал гул моторов. Ходил на речку он один – у деда Прохора прострелило поясницу.
Выглянул осторожно: в деревню опять явились немцы. Они ходили по хатам, тащили на телеги мешки, ловили кур. И у всех на плечах – ружья. Как бы не был глуп Тихон, но понял – с топором против ружья не попрешь. Затаился за забором, ждал.
Немцы налетели, как саранча и направились дальше, в очередную деревню. Грохнули и затихли вдали моторы. Только несколько телег с полицаями скрипели по дороге вслед за ними.
Тихон как раз провожал глазами эти подводы. И тут из калитки выскочила полуторогодовалая девчушка. Девочке неудержимо хотелось вступить в лужицу. Это была дочка Анны.
За ней выскочила мать, подхватила на руки, понесла в дом, поругивая, озираясь на полупустую еще телегу с двумя полицаями.
Она вытерла ноги, спокойно зашла в дом, но не успела задвинуть засов – два полицая, слащаво улыбаясь, шагнули в хату, огляделись.
– Одна, красавица?
– Так были у меня уж, забрали... , – пятилась она назад.
– Так и хорошо, что были. Ты дочку-то прикрой в чулане, прикрой. Чай, скучаешь одна-то? И приласкать тебя некому... Васька, забери-ка.
Второй полицай вырвал из рук дочку. Маня плакала, он уносил ее во двор, ухмылялся, оглядываясь.
– Ты чего это удумал? Чего? – пятилась Анна, уже поняв, что ему надо, – Ой, мамочки! Ой, не надо, не надо, ладно? Я ведь замужняя, я ... Ну, пожалуйста...
Он толкнул ее на койку, сбрасывал, не спуская с нее жадных глаз, карабин, фуфайку. Она подобралась отползла, натянула юбку на коленки. Но руки его сильные уже рвали на ней тонкую ситцевую кофточку, оголяя грудь.
Он навалился на нее сильным телом, надавил до боли.
– Ааа, не надо, – Анна плакала, рвалась, что было сил, но сильный удар по щеке заставил потерять на секунду сознание.
Она была вся в его власти. В дверь с улыбкой заглянул второй полицейский. Она закрыла глаза, чтоб не видеть щетинистую красную морду его, чуяла зловонное дыхание, а думала о дочке, закрывалась руками уже по наитию. Спастись уж не было никакой возможности. Вот-вот он сделает то, что задумал.
– А ты красивая! Кра-асивая, девка!
Теперь ей было все равно. Из груди ее исходил только какой-то стон.
Она не расслышала странных звуков в сенях, но, видимо, обидчик ее услышал. Рука его замерла, он прислушался, полуобернулся.
– Васька, ты чего там? – крикнул назад, продолжая держать сильными руками Анну.
И тут же крякнул, перевалился с нее на бок. Она тут же отползла в угол и уже оттуда наблюдала, как несколько раз опустился на голову мужика топор. Это было, как мгновение. Кровь хлестнула на белое белье.
Анна зажмурилась в страхе, подобрала ноги, закрылась руками.
А когда открыла глаза, увидела перед собой растерянного Тихона. Он смотрел то на окровавленного мертвого полицая, то на нее. В руках он держал топор.
Куда-то пропал у Анны голос. Она не могла говорить. Картина перед ней стояла страшная. Но вспомнила о дочке, метнулась во двор.
В сенях чуть не упала – запнулась в темноте за тело второго полицая. Но не остановилась, выбежала на двор, держа рукой на груди разорванную кофточку.
Дочки нигде не было, побежала по двору, услышала ее плач. Полицай припер дитя лопатой в сарае, чтоб не мешала. Она открыла дверь, схватила ребенка на руки, прижала, и только сейчас смогла сказать:
– Тихо, тихо, Манечка. Тихо!
В дом идти не хотелось, она боялась. Ноги ее подкашивались, но она направились к калитке, а там – телега полицаев. Она застыла. В голове – каша. За полицаями приедут, немцы будут искать...
Анна постояла немного в нерешительности и вернулась. Но не успела шагнуть на крыльцо, как навстречу ей вышел Тихон. И был он в этот момент радостен: в руках он держал два ружья.
Она толкнула его в грудь, направляя назад, в дом.
– Тишка, пошли. Зайди в дом, – звала его также, как все время звал его Ваня.
Она старалась не глядеть на труп полицая, открыла шкаф, достала другую кофту, переоделась не стыдясь Тихона. Ему было не до нее. Он с интересом разглядывал ружья.
Аня вытянула простынь, бросила ее на пол и начала набрасывать туда одежду. Потом подумала, бросила и одеяло. Достала еще простынь и побросала еще пожитки, теплые вещи, продукты.
Казалось, сама не понимает, что делает. А Тихон дал потрогать ружье заинтересовавшейся Мане.
– Так, Тишка. Не надо ей. Стрельнет еще. Уходить нам надо. Понимаешь? Вернутся немцы. Вернутся и нас убьют. Уходить надо.
Она натягивала на себя вязаную кофту, тужурку. Пучок волос ее болтался на плече, щека – красная. Ей не было и двадцати лет. Сейчас она и сама была похожа на перепуганную девчонку.
Куда уходить? Она не решила. Главное – подальше от этой страшной картины. А уж куда – не важно.
– Помогай, чего стоишь.
Тихон набросил карабины на плечо, легко поднял кули. Возле калитки встретили девчушку-соседку.
– Олька, беги к деду Прохору, скажи, чтоб полицаев мертвых спрятали, а то постреляют всех. Скажешь, в хате у нас. А мы с Тишкой уезжаем, скажешь всем.
Тихон не слишком задумывался о содеянном. Он видел, как полицай обижал дочку Анны, и убил его. А потом ужаснулся, увидев, как подмял под себя его любимую нежную Аннушку другой полицай.
Такого допустить он никак не мог.
И сейчас с серьезностью дергал за вожжи. Мерин слушал его, а Анна подсказывала – куда править. Тихон был доволен, горд за добытые ружья. Он полностью подчинился Анне, считая ее самой умной и знающей, что делать нужно дальше.
А она сидела на телеге, озиралась вокруг. Все попрятались по хатам.
И только когда уехали подальше от деревни немного успокоилась, прибрала волосы, повязала платок. Она сунула грудь дочке, не отучила еще от груди, и от волнения говорила то, что пришло в голову.
– А я платье забыла. Знаешь, перед войной его сшила. Голубое. Такой весёлый ситчик в васильках. Думала, Ваня вернётся... А теперь забыла. Знаешь, как оно мне идёт? Жалко...
Тихон оглянулся, с интересом смотрел на сосущую грудь дочку.
Анна почему-то совсем не стеснялась его сейчас. Был он братом Ване, так и ей, как брат. Она посмотрела ему в глаза.
– Тишка-а, а ведь нам бросить надо подводу-то. А то найдут. Только некуда нам идти. Прятаться надо. Вернутся немцы ...
А на подводе мешки небольшие – картошка, морковь, редька и даже мешочек муки. Это то, что экспроприировали у деревенских полицаи.
Дочка под мерный скрип колес уснула. Тишина стояла на лесной дороге такая, что слышно было, как опадает листва. Они молчали. Впрочем, говорить тут умела лишь Аня.
Первым опасность почуял он. Дернул вожжи.
– Че ты, Тиш? – дернулась она.
Он обернулся – глаза бегали, говорили сами за себя. Анна прислушалась – гул мотора услышала впереди.
– Там, – показала рукой на лесную расщелину, – Туда вертай!
Сама спрыгнула, схватилась за уздцы, потянула мерина. Хорошо хоть лес тут был не частый, спрятались. Но была опасность, что фыркнет конь или заплачет дочка. Анна сунула дочке грудь.
Вскоре появились повозки, а за ними ... по дороге немцы гнали людей. Не военных, а простых людей. Женщины, дети, старики... Все шли молча, даже дети не кричали. Впереди скрипели пара подвод, на них тоже сидели и лежали люди. Немцы ехали сзади на машине – тоже молчаливые и какие-то сонные.
Анна никогда не видела таких удрученных людей. В них не было жизни, они шли, опустив головы, переставляя тяжелые ноги, как будто ноги их не хотели слушаться.
Куда их ведут? Куда?
Она перевела глаза на Тихона. Он тоже смотрел на дорогу. И не было привычной улыбки на его устах. Совсем молодые и очень красивые его глаза с темными веками смотрели на людей с болью. На лбу складка, кулаки сжаты.
Нет, не так он глуп, как видится всем. Он тоже понимает людскую боль.
Потом они вернулись на дорогу. Отправились дальше, теперь уж особенно прислушиваясь. И Анна вдруг заплакала. Выходил теперь и ее испуг слезами.
Тихон оглянулся, нахмурился. Он был счастлив сейчас – рядом она, но чем же он огорчил ее? Тихон изо всех сил решал эту задачу, но ответа не находил.
Анна немного успокоилась, посмотрела на Тихона. На нем рубаха широкая без пояса, фуфайка, грубые штаны, на ногах – мягкие чувяки.
– Куда мы едем, Тиш? А? Ведь некуда нам ...
Некуда? Некуда? Он напрягся, старался решить и эту задачу.
Только сейчас Тихон понял, что они просто уехали, спрятались от черных людей. Если нельзя вернуться домой, то надо искать другой дом. Иван рассказывал про деда, который хотел спрятаться в лесу. Вот и они...
И он вдруг начал разворачивать подводу.
– Куда ты? Нет, домой нельзя нам, Тишка! Да и немцы там...
Но он мотал головой, показывал куда-то влево – на реку.
Тихон знал эту местность. И где находится заброшенная избушка на болоте, помнил. Вот если выехать в поле, виден будет изгиб реки. Туда и надо идти, а от изгиба чуть дальше. А те немцы, что гнали людей, уже наверняка прошли поле.
Вот только на подводе туда, к реке, не проедешь.
– Ты знаешь место? Тиш, ты знаешь, где можно переждать?
Он уверенно кивал, и Анна доверилась. Кому ей еще довериться?
Подводу они спрятали в лесу, распрягли мерина. Анна перевязала мешки узлами и полотенцами, и всю эту связку взвалил себе на плечи Тихон.
По опушке леса они пошли к далекой реке. Два молодых человека с ребенком: Тихон, увешанный мешками, и Анна – с дочкой на руках. Спускались в овражины, заросшие мелкими кустами, шли по коровьим тропам, перебирались через ручьи, бегущие к реке.
По пути услышали выстрелы. Оба дружно оглянулись. Это ... Это там, куда ушли те люди. Но Анна ничего не сказала, а Тихон только чуть больше склонился под тяжестью кулей.
Отдыхали, присаживались – Анна кормила дочку, перекусывали сами.
Чем дольше шли, тем больше Анна хмурилась. Сомневаться начала. Доверилась неумному. А может зря?
– Тишка, ты уверен? Куда мы идем?
Но он не мог объяснить, только кивал. И Анна по вопросам своим понимала, что где-то тут, в лесу, есть пустующая изба. Но ведь он мог ошибиться, заблудиться... Ох!
Шли они довольно долго. Тихон совсем выбился из сил – мешки были тяжелы. Дыхание его сбивалось, пот заливал глаза, силы заканчивались, только раскрытый рот пытался втянуть в себя воздух, а его уже не хватало.
Он не хотел быть слабым, рядом – его Анна. Но в один момент глаза перестали различать дорогу, ярко-оранжевые круги замелькали, наслаиваясь один на другой, затуманили сознание. И он упал.
– Тишка, Тиш... Ты чего? – рванула к нему Анна, – Господи, устал... Всё! Не пойдем дальше. Давай костер жечь, заночуем тут. Сочинил ты, наверное, дом этот. Приснилось тебе, вот и... А я, дура, поверила. Но ты не виноват, Тиш. Ты не думай. Просто с головой у тебя не порядок.
Собрали хворосту, устроились повыше от реки, на опушке, развели костер, расстелили стеганое одеяло. Маленькая Манечка побродила по жухлой траве. А Тихон, отдохнув, начал с ней играть. Он протягивал к ней руки, а она разбегалась и падала в его объятия. Они валились, смеялись оба.
А Аня смотрела на них и только сейчас осознавала, что полагаться на Тишку, как на мужика, не стоит.
Зря они оставили подводу. Зря зашли в эти места. Глупый он, чуть умнее Манечки. Вон как резвится, и дела ему нет до того, что в беде они.
Однако именно он – ее спаситель. Изнасильничали б ее полицаи, а там и убили бы, не задумываясь. Да если б и не убили, как жить дальше?
Тишка прилег у костра, на раскинутом одеяле, обнимая Манечку. Она возилась, не спала. А он мычал что-то и придерживал ее. Наконец, Маня уснула.
Анна еще поплакала, погоняла комаров. А потом побросала хворосту, поставила поленце в костер и прилегла с ними, обняв рукой обоих. Он зашевелился и опять замычал.
И тут Анна вдруг узнала мотив. Тишка плохо, еле узнаваемо, но все же мычал песню: " Ой, то не вечер, то не ве-ечер ..."
А утром дня следующего они вышли, наконец, к домику на запрудине ...
***
От души благодарю за терпение!
Огромная благодарность от меня ❤️ всем, кто присылает донаты, друзья! Это очень большая поддержка от вас!