Деревушка их стояла в стороне от больших дорог. Они не видели колонны немецких танков и цуг-машин, которые шли по шоссе.
Линия фронта прошла где-то совсем рядом, прошла над ними, прогремела взрывами и начала удаляться на восток. А потом и вовсе установилась тишина.
К дому Катерины подъехала телега. Старый беззубый дед Прохор никак не мог слезть, спешил. Клавдия вышла сама.
– Клавка, Клав!– кряхтел и пытался оторвать зацепившуюся за гвоздь досок душегрейку, нервничал, а потом посмотрел на идущую к нему хозяйку дома, как-то весь сник, бросил эту затею с гвоздем, – Клавдия, ведь под немцами мы, – сказал тихо.
– Что? Как это – под немцами. А наши где?
Дед махнул рукой к востоку, открыл было рот что-то сказать и вдруг крепко прижал пальцы к глазам, как будто пытался задавить на корню слезы.
– Ну, чё ты? Чё? – Клавдия подошла, отцепила душегрейку деда от гнутого гвоздя, – Пошли-ка. Пошли..., – взяла мерина под уздцы, завела во двор.
Прохор пил чай и рассказывал, что в Веденееве уж поселили немцев. Живут по соседству с его кумой. Никого не обижают, назначают полицаев из местных, чтоб искали по домам партизан, а народу велят работать, как работали.
– Токма где ж это видано, чтоба тута на нашей земелюшке немчура власть возымела? А, Клав? – чуть не плакал Прохор, – Не дожила моя Верка... Иде эти партизаны? Ушел бы...
– Не по старости твоей в лесу жить, дядь Прохор. Успокойся, чай вон пей. Че делать-то, как думаешь?
–А чего? - шмыгнул носом дед, – Теперь уж ничего не сделаешь? Против ружьёв ихних не попрешь. Всё! Завоевали они нас, теперь и мы – ихние. Распоряжениев жди! А пока будем жить, как жили.
Распоряжения последовали через пару дней. Только не немцы к ним явились, а полицаи из местных. И сразу в претензии – почему так мало овощей на хранилище.
– А то не знаешь! Вывезли же, – пожимала плечами Клавдия.
Работали они с бабами споро, ей стыдиться было нечего.
– Значит, спрятали, да? – кивал длинный чужой мужик- полицай.
– Кто это спрятал? Говорю же, указ был, вот и вывезли. Можно подумать – у вас не так.
– Договоришься! Скажу, что партизанам помогаешь – к стенке поставят.
Клавдия глянула так, что полицай отвел глаза.
– В волостное правление по распоряжению районного старшины будете присылать все, что скажут. Радуйтесь, что вас хлебообложением не так как соседнее Парфеново наделили. Думай, где брать будете и кто привезет. Бумаги передадим.
– А председатель? Мне распоряжение надо.
– Совсем баба-дура! Забудь про председателя, нету больше ни председателей, ни колхозов.
Если б знала Клавдия, что ждет их дальше, она б сейчас не волновалась. А так даже этот разговор вывел ее из себя.
– Ты посмотри! Пришли хозяева! – ругалась она дома, говорила с Тихоном, зная, что тот все равно не поймет сути отношений человеческих, – Сволочи! Отдай им все. Бабы горбятся, а им отдай. А где я возьму? А, вот скажи – где я столько хлеба возьму?
Тихон не понимал, отчего мама так волнуется, протянул ей краюху хлеба. Она оглянулась на сына, взяла хлеб, подошла, прижала его голову к груди, погладила по голове.
– Ладно, Тишка, ладно. Переживем и это. А мужики наши вернутся и погонят их. Не оставит нас Матвей и Ваня – своих ... На Петра уж похоронка пришла, отплакала Люба. Чай всю душу изорвали они, нас вспоминаючи. Только ты у меня уцелей!
***
Немцы пришли через несколько дней. Сначала на улицу въехали два мотоцикла с колясками, в которых сидели люди с большими пулеметами. На головах – странные шлемы.
Деревенские таких не видывали, но выходить из домов не спешили. С любопытством выглядывали и пытались рассмотреть незваных гостей. Да и дома на тот момент были дети и старики, остальные – в поле. Половина домов уже просто пустовали, многие уехали.
Мотоциклисты неспешно сделали круг по деревне. Позже появилась телега, а в ней – трое полицаев. Через час заехала грузовая машина с немецкими солдатами и маленькая легковая – с солидным немцем в кителе с блестящими пуговицами.
Полицаев отправили в поле – за работающими. Бабы и несколько мужиков возвращались по грунтовке толпой, подгоняемые полицаями.
– Че будет-то? – спрашивали бабы у полицаев.
– Ничего. Познакомиться с вами хотят.
– Партизанов ищут? Так нету у нас.
Народ уж наслышан был о расстреле в соседней деревне, где прятались партизаны.
– Не боись! – полицаи, похоже, и сами не знали, чего ждать.
Клавдия оглянулась: Тихона меж них нет, хоть и тут был. Опять он побег огородами. Не любил он ходить, как ходят люди нормальные.
А Тихон наблюдал из-за ограды. Уж слишком много тут чужих, а чужих он не любил. Но на этих чужих он посмотрел лишь вскользь, понравились сверкающие на солнце блестящие пуговицы кителя.
Главное – среди толпы увидел Тихон Анну. Она держала на руках ребенка.
Ее то было видно, то скрывалась она за людьми. Он ходил по двору, искал место, откуда видно будет Анну лучше. Происходящее на площади его интересовало мало, да и не слышно было Тихону ничего. Его интересовала лишь Анна.
Держали людей долго, переписывали, отмечали, отпускали постепенно. Уже зашла во двор мать, посмотрела на него с грустью, загнала в дом. Но он открыл окно, еще висел на подоконнике, искал Анну, а найдя – улыбался.
Отшатнулся от окна, когда загрохотали мимо их дома мотоциклы. Гансу мотоциклы не понравились, он побежал навстречу с лаем и еще долго бежал следом.
Теперь Клавдия спала совсем худо. Прислушивалась к звукам и шорохам, выходила на двор, смотрела вдаль, как будто соединялась мыслями с Матвеем, пыталась рассказать ему в дальнюю даль, как плохо им тут. Пытаясь оправдаться.
Она ничего не знала о Надюшке, о внучатах. Уехали ли они? Успели ли? Или тоже под немцами?
Услышала душераздирающие женские причитания доносившиеся от дома Пановых. Еще до прихода немцев получила Альбина похоронки на сына и мужа. Плакали и в других домах.
Сколько их таких домов, в которые заглянула горькая, как полынь, беда?
Клавдия спустилась с крыльца, ночная прохлада заставила зябко вздрогнуть. Мысли одна тревожнее другой кружили хороводами, горькое предчувствие давило грудь.
А вскоре вечером пожаловали немцы с полицаями опять, но уже без офицера. Разбрелись по деревне и принялись проверять все хаты. В дома они не вламывались, сначала культурно стучали. Но у закрытых хат повыбивали двери.
Возле их дома остановились два немца и полицай, еще не успели зайти, курили. И тут появился Ганс, залаял на них, зарычал. Клавдия выскочила из дома.
– Ганс, Ганс, замолчи! Фу, Ганс!
– Дас ист Ганс? – поднял брови один из немцев. Он уже спускал с плеча карабин.
Почти не задумываясь, спустил курок и выстрелил в пса. Ганс взвизгнул и замер. Непрошенные гости смеялись. Клава метнулась было в дом, но наткнулась на сына – Тихон услышав выстрел.
Он, не глядя, на немцев подошел к Гансу, сел перед ним на колени. Немцы зашли в дом, что-то обследовали там, заглядывали в углы. С ними и Клава.
А Тихон сидел на коленях перед убитым другом. Под псом растекалась лужа крови. Тихон трогал окровавленную шерсть, даже заглядывал в рваную рану. Руки его были в крови. Он знал что такое кровь, умел ассоциировать ее с болью – чем больше крови, тем больнее. А тут... тут было очень много крови.
Но только когда взял за голову пса и глянул ему в затуманенные глаза, тряхнул, пытаясь разбудить, вдруг осознал Тихон смысл произошедшего. Ганс не будет больше бегать по двору, не будет его верным другом, его надо закопать в землю, как закапывали бабушку.
Этого пса любил он очень. Пес без слов понимал его, любил, сопровождал, приветствовал. По утрам Тихон трепал его, обнимал, сидя на крыльце...
Стало понятно, что эти чужие люди – настоящее зло.
Немцы вышли из хаты, посмотрели на странного парня. Руки его были по локоть в крови, он обследовал убитую собаку с каким-то отрешенным лицом.
– Ой, Тишка! – деланно легко махнула рукой Клавдия – Дурачок он у нас, дурачок. Говорю же.
Тихон посидел еще немного, а потом поднял друга на руки и понес за огород. Взялся за лопату.
– Тишка! Тиш! – бежала Клава, – Брось лопату, увидят... Забирают меня на работы какие-то. Но завтра вернусь. Тебя отвоевала, сказала, что совсем дурачок, а ты тут с лопатой...брось... Погоди – уедут, закопаешь, – глянула на пса, в отчаянии отвела назад голову, – Господи! – но сейчас надо было спешить, – Тиш, к Прохору, если чего иди, или к бабке Кате. Слышишь? Любу тоже забрали. Нету тетки Любы-то, понял ли? Но завтра вернемся. Один пока будешь ... Поешь там... Тихон, один будешь! – Клавдия держала его за плечи, встряхивала, чтоб пришел в себя.
А он кивал. Стоял весь грязный, в крови и землице, и кивал. Клаву ждали, она на скорую руку собралась и побежала к подводам. Собрали баб посильнее, двоих оставшихся больных мужиков – обещали, что вернут их назад завтра, загрузились они на две телеги и отправились к Веденееву.
Клава сидела позади, смотрела на уплывающую свою деревню. За телегой мальчишкам бежать не дали, но они выскочили за деревню – провожали своих. Тетка Марфа, мать одной из увозимых баб, держала на руках дитя и все шла и шла за ними, несмотря на уговоры дочери. Она уже отсталась далеко позади.
Плакала Ирина, подвывала жалостно.
Вот проехали они поле, спустились в овражину, потом повернули в лес. И Клаву вдруг окатила испарина – она четко поняла, что в деревню они не вернутся больше никогда. Их обманули.
И все те, кто остался там, теперь беззащитны и покинуты. Выживут ли? Ответ был ясен – под немцами им не выжить, не преодолеть эту зиму. Запасов мало, дров – тоже. А кто там остался? Кто? Дети и старики... И слабоумный ее сын Тихон, который нуждается и сам в помощи.
Если они не вернутся, деревня обречена...
А Тихон был исполнительным, он дождался, когда утихнет звук моторов, докопал неглубокую яму, уложил на дно ее сено, положил мертвого пса и прикрыл его тряпицей. Только потом присыпал землей.
Он очень долго, с любовью выравнивал могильный холмик, обстукивал ладонями, заглаживал. А потом сидел на земле рядом, думал и опять принимался ровнять землю.
Весь грязный зашел в дом, сел на скамью, посмотрел по сторонам. Матери нет, сказала – уедет и будет потом. Когда? Он не понял.
Захотелось пить – он подошел к ведру с водой, взял ковш и вдруг увидел свое отражение. Перешел к зеркалу, смотрел на себя внимательно и долго. Трогал грязными руками лицо, вспоминая рану Ганса.
Кажется, в этот момент Тихон вдруг понял слово – смерть. Понял, что и он, и все окружающие его не вечны. Вон там, под кожей, эта смерть и живет вместе с кровью. И надо быть осторожнее, чтоб не случилось так, как с Гансом. И несут эту смерть черные люди, а помощники их – люди с повязками на руке – полицаи.
Вот и весь расклад. И не нужно бояться других людей. Это белые люди – ангелы. И чего он их боялся раньше? Вот они – черные, явились. Это они заслуживают смерть. Они...
Тихон решительно вышел во двор, взял в руки топор. Потом метнулся в сарай, в темноте нашел еще два тяжелых отцовских топора и перенес их в дом. Он знал, что за ночью наступит рассвет – тогда и наточит.
А пока...
Он лег тут же – на скамью, уснул, ожидая рассвета.
***
– От дурень, дурень!
Баба Катя вспомнила о Тихоне уж к полудню. Он ходил по двору с топором, поднимая его над головой и кому-то молча грозя. Грязный, мятый и босой.
– Кому ты грозишь? Нету проклятых, нету. Положь топор-то. Положь!
Тихон был исполнительным, топор он положил на дровницу.
– Ел ли ты сегодня, родимый? – спрашивала баба Катя, направляясь в дом.
Она нашла чего поесть в доме, нашла и одежду ему чистую, велела Тихону отмыться и переодеться. Он слушал ее, сделал все быстро, потому что смотрел на стол – очень хотел есть.
Он забыл про еду. Утром, как только проснулся, наточил все три топора и пошел охранять своих белых людей. Вот и ходил по двору, ждал черных.
– Ох, горе-горюшко! Не хватайся за топор, понял? Нельзя за топор! – грозила она пальцем ему, как грозят малышам, вздыхала, – А то... а то ведь сразу и стрельнут. А че мы Клаве скажем? Матвею, когда вернется? Не уберегли? Нельзя! Понял ли, Тишка? Ох! – махала рукой, – Ничего ты не понял. Палки у них видел – пах! Пах, стреляют громко. Так ты топором замахнешься, а он в тебя из палки энтой – пах! И все! Сильнее они, понимаешь ли?
Баба Катя говорила, смотрела на хлебающего лапшу глупого Тишку и понимала – безнадежный совсем. Разозлится, обязательно за топор схватится.
А они ведь разбираться не станут: дурачок – не дурачок, стрельнут, да и всё. И не таких стреляли, наслышаны уж.
А еще сообщили сегодня им, что из Веденеева баб их увезли куда-то дальше. А куда – пока неизвестно, ждали они новостей.
Ох, ох... Как же жить-то теперячи?
– Заходить я буду к тебе, Тишка. И другие тоже. Ты тихо сиди, ладно? Не воюй – кур не смеши. Тебе ль с ними воевать? Вон сколь народу положили! Тебе ль...
Баба Катя уходила, убежденная, что Тишка ничего не понял.
А он понял про эти палки. Видел их действие. И даже помнил, как они назывались – ружье. Ему отец много рассказывал о ружьях, показывал картинки. Тихону даже казалось, что в ружьях он понимает очень даже хорошо.
Да, определенно ружье лучше топора. Только где б его взять. Вот задача.
Потянулись тоскливые осенние денечки, зарядили дожди. С полей и огородов уж почти все убрали. Немцы здорово почистили запасы, запретили рубку леса, бабы так и не вернулись.
Дрова – основная забота. Старухи с детьми ходили за хворостом. Рубить не решались, по округе шастали полицаи. За рубку грозил расстрел. Рассказывали уж примеры.
Еще водились в лесу грибы, ловилась рыбка, не всех кур забрали немцы. Баба Марфа случайно наткнулась в лесу на гуляющую отставшую, видать, от стада корову. Знамо дело, молока у ней уж было мало, раздаивали, но была надежда, что молочка хоть детям надоят.
Держали единственную корову не в деревне, а в закутке за запущенным хранилищем, прятали от полицаев и немцев.
Деревня как будто замерла. В густых осенних сумерках кое-где проглядывали в окнах притихших домов слабые желтоватые огоньки. Керосина не стало, и лампы с наступлением темноты не зажигали, старались справиться с домашними делами засветло.
Тихон ждал мать. Жил под присмотром соседей.
***