Над деревушкой Тихона и Анны, видать, пролетали ангелы. Повезло ее жителям. Полицаи, когда хватились своих, решили, что пропали те по дороге – отстали. Они рыскали по местности, нашли телегу, сделали вывод – орудовали партизаны.
Кто еще мог изничтожить двоих вооруженных здоровых мужиков?
Через пару дней мерин сам пришел в ближайшую деревню. Удивились. Отчего не забрали партизаны коня?
Убитых полицаев Прохор с деревенскими стариками и бабами тогда закопал в лесу. Еле успели. Возвращались, а в деревне уж рыщут. Ох, и испугался Прохор. Постреляют баб и детей, вот кого жалко. Он-то уж свое отжил.
Обо всем, что произошло в доме Анны, он догадался, да и вся деревня. Чего тут гадать – Тихона работа, не зря топором махал.
Вот только где они теперь с Анной и дитем? Вспомнили с бабами, что Анна не местная. К своим подалась? Так ведь нельзя нынче по дорогам-то мотаться, запрещено.
Но прознать деревенские все равно ничего не могли. Тихон с Анной как в воду канули.
Работа немцев по поиску партизан в этих краях усилилась. Через несколько дней в деревню пожаловали немцы в другой форме – с молниями на петлицах. Они были более серьезные, не улыбались, ни с кем не разговаривали, по домам не ходили, только вызвали к себе мужиков - стариков. Беседовали через переводчика, угрожали расстрелами и расправами, если скрывают информацию про партизан. Обещали вернуться через несколько дней за информацией, и тогда уж действовать жестко.
Прохор расплакался прямо на допросе, старые нервы не выдержали. Вывел его из избы однорукий маленький Ефрем Федотов, еле довел до дома.
От переживаний Прохор слег. Если б не бабы, так бы и залежался, помер бы, наверное, до того что-то стало тяжко. Но ходила Катерина, другие бабы, тормошили, уговаривали – авось, пронесет. Ждать надо.
А Прохор все думал о деревенских. Немцы вернутся, опять про партизан будут спрашивать. Обещали, что расстреляют любых двоих, если информации не будет. А какая информация!
Его пусть стреляют – отжил свое.
Прохор, хоть связь с партизанами и не поддерживал, но кое-что знал. У тихой посеревшей от горя похоронок на двоих сыновей тетки Дуси с партизанами связь была. Внучок Борька там у нее, подкармливает она партизан. Как-то и к нему забегал Борис, просил кое-что на станцию передать куму.
Поговорили тогда. Рад был Прохор, есть тут наши, воюют с гадами, не одни они.
А вот теперь было страшно. И за Дусю, и за всех деревенских.
И живы ль Аня с Тихоном?
***
Анна присела на выступе-площадке, спустила ноги на ступени лестницы. Лес заслонила та настороженная тишина, когда даже всплеск воды на заболоченном пруду слышно.
Вечерело, в густом осеннем лесу все уснуло. Тихон и дочка спали тоже. И только ей не спалось.
Покрытая прочернелой соломой избушка на высоких бревнах как будто висела под сросшимися кронами деревьев. Она вся почернела от лесных рос, слилась с корой сосен.
Анна, когда увидела ее, испугалась поначалу. Ни дать ни взять – хата лешего: мох бородой свисает, корни травы сквозь пол проросли.
Разве можно тут жить?
Но зашли, осмотрелись, почистили от трухи трубу, затопили маленькую самодельную печурку, и вдруг стало тепло. Межбревные пространства избы снаружи покрылись толстым слоем мха, оттого и держала домушка тепло.
Крыша совсем худая, конечно, но крона прикрывает от дождя, да и до лютых холодов время у них есть. Даже окно застеклено. Заросло лишаями, но есть. Анна почистила только середину, боясь, что трухля не выдержит и оно вылетит.
Здесь имелся котелок, чугунок и даже сковородка. Имелись чашки и ковш Много было утвари: лопаты, топор, ножи, ведра...
Она смотрела сквозь ветви на задернутое рыхлыми серыми тучами вечернее небо, и думала о том, что места лучше, чтоб пересидеть лихие времена, пожалуй, и не найти. Болото, лес, да и сруб этот старый не видно в лесных зарослях совсем.
Вот только как быть с пропитанием?
Она накинула на голову шерстяной платок, поежилась.
Пока еще кое-какие продукты есть. Даже пресные лепешки в печке получились. Да и Тихон покрутил найденные тут удилища, подремонтировал их, и уже носил рыбу – ее было в достатке. Вот и сегодня ужинали они рыбой. Только рыба была без соли, соли у них не было.
В первый же день Аня вспомнила, как бабка ее топила из внутренностей рыбы жир для лучин. Теперь вечером иногда зажигали они такую лучину. Горели лучины неплохо, но нужно было следить – летела искра.
А дальше как жить?
Кончатся овощи, мука ... А впереди долгая морозная зима. Нет, тут им не перезимовать. На одной рыбе не протянешь. А если молоко пропадет? Дочка ела уже все, но грудь выручала очень.
Ночь спускалась на лес раньше, спускался холод. Анна зашла в избу. В печи трещали поленца, было тепло. Возле печи спали Тихон и Маня. Она прикорнула на поперечной лавке. Лавка была твердой. Она уж думала о том, что надо б соорудить чего помягче, найти сена. Жаль набить им нечего.
Лежала, смотрела на Тишку и Маню, думала о жизни здесь. Трудно было понять, кто ей Тихон – дитя или помощник?
Утром он лихо таскал воду из запрудины. По ее заданию раскопал яму под помои, уже рубил тонкие деревца для ремонта крыши – в общем, все, что велела она, исполнял быстро, с радостью и ловкостью. Он как будто создан был для жизни в таких условиях.
Не было в нем волнения за будущее, тревоги, не понимал он слова – завтра. Заражал своей энергией сегодня, радовал улыбкой. В любую минуту готов был играть с Маней. Она цеплялась за него, лезла на руки, обнимала. Уже и от матери бежала к нему.
А Анна понимала – ответственность за их обоих все-таки на ней. Тихон живет днем сегодняшним.
Тихон – парень слабоумный, как не крути.
***
– Сымай штаны, и исподние сымай, сымай. Простынь держи, обмотайся. Стирать будем сегодня.
Тихон долго уговаривать себя не заставил, штаны стянул, намотал кое-как на себя простынь. Аня хихикала, глядя на его неуклюжие усилия.
Стирали на запрудине песочком. Мыла у них не было. Аня натирала белье песком и тут же полоскала. Босой Тихон топтался рядом, отжимал, складывал в ведро, как велела ему Анна. А за Маней только следи – хотелось ей помочить ручки.
Белье сохло только над печкой, в лесу стояла сырость. Полоскать было неловко, нужны мостки.
– Тишка, вот крышу сделаешь, так мостки потом..., – мечтала Аня.
Тихон не понял, кивнул и пошел к обтесанным бревнышкам для крыши.
– Куда ты, леший? – Аня, отжимая тряпицу, зашлась смехом, – Без штанов-то куда? – она смеялась так заливисто, как давно не смеялась.
Он оглянулся, посмотрел на нее, на простынь на поясе, на голые свои ноги. Улыбнулся ее радости и тут как-то быстро прыгнул, оказался возле нее, схватил в объятия, прижал бережно.
Она смотрела на него снизу вверх ошеломленная, держа сырую тряпку в руках. А Тихон вдруг погладил ее по голове нежно, как гладят маленьких детей.
Она оттолкнулась чуток от его груди, отстранилась.
– Ты это брось, Тишка! Брось! Замужняя я, Ваню жду. Ишь ты! – она растерялась, глаза ее забегали, отвернулась, начала полоскать уже полосканное.
Потом оглянулась. Он стоял на том же месте, моргал глазами расстроенный. Похоже, он не понял, отчего она хмурится, отчего перестала смеяться.
Господи, дитя дитём!
– Ладно. Не обижайся, Тиш. Просто ... Просто не надо меня обнимать, ладно? На вот, отожми лучше, – протянула бельину, – Ой! Да не порви ты, чертяка! Скрипит аж! – уже смеялась на его излишние старания.
Безобидный он, понимала Анна. И ее любит очень. Своей причудливой малоумной любовью.
Дни текли за днями, холодные дни. Октябрь подходил к концу.
– Вон и смотри: дней на пять еды осталось, – разложила она как-то на полу оставшиеся продукты, – Чего и делать не знаю. Эх! Пропадем без еды-то, Тишк.
Он смотрел на нее жалостливо, а потом встал на колени, набрал несколько картошин, сунул их в чугунок и протянул ей. Дескать, вот же еда, вари.
Аня вздохнула, вынула несколько картофелин обратно и пошла к печке.
А утром Тихона в избушке Анна не обнаружила. Она вышла на площадку. В осеннем стеклянном уже морозном воздухе звуки были слышны далеко. Она просто почуяла – Тихона тут нет, ни у реки, ни в лесу. Он ушел. И понятно куда – за едой.
Не было дома и одного из карабинов.
Ане стало страшно. Вернется ли? Страшно остаться одной с дитем в осеннем лесу. А еще страшней за него, за глупого – за ее родного Тишку.
***
Солнце быстро выкатилось из-за леса, разогнало, растопило в бездонной голубизне неба серые тучи. Было морозно, но Тихон холода не чувствовал.
С карабином через плечо шагал он к своей деревне. Идти было легко, идти было даже приятно. Шел он в свою деревню той же дорогой, что водил его Ваня. Сначала бездорожным лесом вдоль реки, после лугом и – на лесную грунтовую дорогу.
Солнце растопило иней, трава стала мокрой. Воздух был напоен ароматом смолы и хвои. Ноги его в тряпичной обуви промокли насквозь, замерзли. Он поглядывал на свои чувяки, шагал и мечтал об отцовских сапогах.
Он не умел говорить, но пелось у него внутри:
"...Ох, пропадёт, он говорил,
Твоя буйна голова..."
На дороге заметил Тихон следы – кто-то ездил тут совсем недавно. Но он не испугался. Был плюс в его тугоумии – он не понимал обстановку, не дооценивал опасность, а оттого был спокоен.
Вчера он всё понял – им нужна еда. Аня очень огорчается от того, что еды мало. Она хочет есть. А значит – продуктов надо найти. Тихон знал, что есть овощи и мука в деревне, туда и пошел. Он добудет для них чего-нибудь. Он должен сделать это для Ани. А от черных людей есть у него карабин.
И настроение Тихона от этой благородной цели было отменным, и улыбка то и дело появлялась на его лице.
***
Даже когда услышал сзади гул мотора, скорее обрадовался. У него же был карабин. Вот сейчас и испробует...
Он встал за ближайшую к дороге сосну, приготовился стрелять. Густой куст лещины закрывал дорогу позади. Он уже слышал гул мотора совсем рядом. И, наконец, на дороге показались два мотоцикла с люльками.
Тихон выждал немного, шагнул на дорогу позади проехавших мотоциклов, долго прицеливался и, наконец, нажал на курок. Но курок был тверд, не двинулся с места. Тихон покрутил ружье в руках и так и сяк, вспомнил о чем рассказывал ему отец – предохранитель! Немцы уже скрывались за поворотом, он спешил.
Прицелился еще раз и выстрелил – осечка.
Патроны в картонной коробке лежали у него в узелке за пазухой. Он забыл о них. Тихон расстроился очень: правду про него говорят, что дурачок совсем. Он хмурился, ругал себя. Достал патроны и аккуратно спокойно зарядил ружье.
И тут вдруг четко услышал голоса, громкие и отчетливые. А потом и топот копыт, скрип подводы. На этот раз он подготовился лучше – прилег за холмик. Теперь он хорошо просматривал дорогу перед собой.
Вот только были это не немцы. Тихон узнал родную речь, но тут же разглядел белые повязки на рукаве.
Стрелять или нет? Решение помогла принять поклажа: мешки с картошкой или с чем-то еще возвышались на телеге, капустные кочаны лежали горой, ящик с тушенкой...
На телеге – двое. Возчик и полицай с ружьем.
Повозка проехала мимо него, когда Тихон спустил курок и выскочил из своей засады. Он не попал никуда, но лошадь шарахнулась в сторону, телега накренилась и остановилась. А Тихон просто шел на нее держа карабин перед собой.
Вооруженный полицай очухался, спрыгнул на землю, вскинул ружье, чуть замешкался... Тихон выстрелил в него метров с трех, тот отлетел назад на мешки. Тихон перевел карабин на возчика.
Это был старик, он был перепуган, открыл рот, ждал пулю... А Тихон медлил ... Этот первый застреленный им полицай вывел его из состояния покоя и увлеченности, он разволновался, задрожали руки, и теперь он никак не мог понять, что же делать дальше: и ружье не опускал, и не стрелял.
Старик взмолился, зашептал:
– Не стреляй, сынок. Не стреляй! Отпусти...
Но целящийся в него молчал. Это пугало, старик цепенел, не мог двинуться с места. Парень целился и целился в него, стоял в паре метров и ничего не говорил. И тогда старик схитрил.
– Немцы! – крикнул громко и показал на дорогу позади.
Тихон наивно обернулся, а старик рванул в лес что было сил. Тихон пожал плечами, посмотрел ему вслед. И опять оглянулся на дорогу.
Где же эти немцы?
А вдруг услышат и вернутся! Да, они могут вернутся. Старик навел его на мысли.
И он заспешил – ружье полицая повесил на плечо, стащил с телеги мешки. Под мешками обнаружил еще ящики. Но сразу все ему было не унести. Потащил в лес мешки, оттащил недалеко, вернулся за следующим.
Когда перетянул с телеги всё, опять побежал к повозке. Ему жаль было лошадь. Надо, чтоб пришла она к людям. Лошадей он любил особой любовью. Вот и в песне его про коня поется: "Будто конь мой вороной..."
Он было уж дернул вожжи, но вдруг увидел висящие ноги убитого полицая.
Сапоги!
Сапоги он с полицая снял, снял с убитого и драповое черное толстое пальто, снял и кобуру с ремнем, понравилась. Потом дернул вожжи, хлестнул лошадку, и она, с облегченной скачущей по кочкам телегой и убитым полицаем направилась по дороге вперед.
Сапоги Тихон напялил сразу, радостно потопал ногами. Пальто покрутил, сунул руку в карман и обнаружил блестящую никелированную зажигалку. Он видел такие у мужиков. Крутанул колесико, увидел огонь и улыбнулся.
Мешки и ящики он долго оттаскивал глубже в лес, под сосну, но недалеко. Понял – до их избушки сразу все он не донесет. Заглянул – два мешка картошки, свекла и морковь вперемешку. Неполный мешок муки. Какие-то незнакомые железные банки в ящике.
Он открыл последний ящик. Аккуратные бруски, упакованные в бумагу, заполняли его снизу доверху. Мыло? Сколько же тут мыла! Под соломой в телеге – большой моток огнепроводного шнура.
Тихон расстроился – не было соли. Аня столько раз горевала, что нету соли. Придется все-таки идти в деревню – соль ему очень нужна.
Он изучил ружье полицая. Ему оно понравилось больше. Зарядил его, взял с собой. Отец привил ему любовь к технике. Оттого и интересны ему были ружья.
Он старательно завалил мешки и ящики хворостом, рыжими ломанными ветвями елей и листвой. Он знал – картошка может замерзнуть, укутывал основательно.
И опять Тихон вышел на дорогу – направился на поиски соли.
***