***
— Валерка-а, выходи! — вновь выкрикнул Данька.
Мальчишка обернулся на голос и в несколько шагов оказался у калитки.
На его удивление товарищ оказался одет не по погоде. Обычно длинные загорелые данькины ноги, теперь скрывали длинные штаны. На худеньких плечах болталась размера на два, если не на три большая курточка и даже рыжие непослушные вихры оказались покрыты панамкой со смешным зайчишкой, сжимающим в передних лапах огромную морковь. А в руках Данька держал ручку небольшой плетёной корзинки.
— Привет. Чего тебе? — Валерка с интересом разглядывал друга.
— Привет. Пошли по грибы.
— По грибы? — неуверенно переспросил Валерка.
А бабушка, отложив пустую плошку из-под крупы на невысокую полленицу, отряхнула руки и, приложив ладонь ко лбу, проговорила:
— А ты чево ж Данилка не заходишь-то. По ночам вон чё вытворяите. Всю яблоню обтрухали, да ободрали. А сечас…
— Ага, я к вам, а вы меня крапивой! — прищурился мальчишка, шмыгая носом. — Или ещё хуже в лягушку или ящерицу превратите… — добавил он на полтона ниже.
— Варнак ты, Данилка, ужотко ты у меня, — бабушка погрозила ему пальцем и улыбнулась одними уголками губ. А затем, поправив платок на голове, она подхватила пустую посудину и, опустив руки, неторопливо направилась в избу.
— Так, это ты что ли, по огородам лазаишь? — спросил Валерка. Поджав нижнюю губу, он недобро глянул на Даньку, — а то у меня не заржавеет…
— Не-не, что ты? — вспыхнул и замахал тот руками, — чтобы я, за забор?! Да, к Уське? Ой, извини… — запнулся он. — Это… это Шайба, наверное, — предположил мальчишка, пожав плечами. — А я… А я сплю очень крепко, между прочим, — продолжал оправдываться он.
— А-а-а, тогда ладно, — понятливо протянул Валерка, махнув рукой, — а то я подумал.
— Не-не это не я…
Здесь скрипнула небольшая ставенка, и в окошке опять появилась бабушка:
— Валера, Данилка чево встали-то? В дом проходите. Накормлю, апослева хоть бы на край света, — добродушно проворчала она.
— Ага, я к вам, а вы меня крапивой! — и мальчишка опять вскинул на Валерку зелёные глаза, — или ещё хуже…
— Не боись, курсант, это она, так, для порядку ворчит. Поворчит-поворчит, да, перестанет, — покряхтывая, дед спустил с колен кота. Затем поднялся с завалинки и, натянув на седые кудри видавший виды картуз с треснутым козырьком, добавил, — детки, вы ступайте в дом. А я, Валера, сейчас лукошко сготовлю, — и он, подволакивая негнущуюся ногу, направился к дощатой сарайке, спрятанной в глубине двора.
— Идёшь? — переспросил Валерка, поглядывая на друга.
— Иду, — шмыгнул тот носом, несмело отворяя калитку и по большой дуге обходя деда, — будьте здоровы, Вениамин Павлович, — поздоровался он, стягивая панамку.
— И тебе не похворать, курсант, — улыбнулся одними глазами старый фронтовик.
Так дети гуськом и прошли в сени, где неторопливо разулись, после чего оказались в избе.
***
— Внучок, будь добр, спустись в подполье, крайнюю утреннюю крынку достань, — попросила бабушка. — Сечас с молочком в самыя раз, — она наклонилась и откинула широкую тяжёлую крышку, подле подтопка.
— Хорошо, ба, — Валерка вставил свои ножки-лапки в большие дедовы обрезанные катанки и спустился по грубо сколоченной лестнице в подпол. — Ба-а! — крикнул он оттуда, — а слева или справа?
— Крайнюю, Валер. Крайнюю ближе к клети котора.
Через мгновенье, за пузатой посудиной из-под подпола появилась валеркина светлая голова и спросила:
— Эта, ба?
— Эта, внучок, эта, — улыбнулась бабушка, принимая двухлитровую глиняную посудину со студёным молоком из рук внука. А после когда Валерка выбрался, прикрыла деревянную крышку и скомандовала, — давай-ка быстрёханька, руки мыть и Данилку свово уважь.
Мальчишка возвратился в горницу, где на большом стуле молчаливо сидел товарищ, таращась на незнакомую обстановку избы огромными глазами и растерянным видом напоминая рыжего перепуганного котёнка.
Ближе к южной стене дома стоял деревянный обеденный стол, застеленный кружевной скатёркой. На широкой столешнице которого высился огромный пузатый самовар, с заварочным чайником на макушке, что как раз и являлось обязательным и основным признаком состоятельности семьи. Подле неразлучной парочки красовалось несколько цветных фарфоровых кружек с такими же блюдцами и обязательная сахарница.
А напротив стола приходился большой белёный бок русской печи, выше по потолку переходящей в деревянные полати, выкрашенные в яркий кобальтовый цвет. Под которыми располагалась пара лавок покрытых домотканными цветными половиками. Далее шёл красный угол с лампадкой. Несколько икон и старинный резной комод с выставленными поверху фотографиями, а чуть в стороне имелся затёртый маленький диванчик крытый цветным покрывалом. Эта комната являлась горницей и была проходной, поэтому имела два выхода, с одним ведущим на кухню, и другим, в дедову спальню.
— А что, у вас всегда так?
— Как так?
— Ну-у, красиво и прибрано, — заикнулся Данька, — и пахнет чем-то непонятно-приятным и вкусным… И даже не страшно, очень. Вообще…
— Вроде бы-ы, — пожал плечами Валерка. — А запахи? Это бабушка травки всякие собирает, — и он указал на сухие пучки, развешанные под матицей, возле самого потолка.
— А-а-а, — протянул товарищ, — а то я подумал… Люди говорят… И печь такая большущая…
— Пошли руки мыть, — перебил его Валерка и, мотнув подбородком, указал направление.
А из кухни, навстречу им появилась бабушка с большим блюдом, покрытым вышитым рушником, поверх которого была выложена целая гора творожных ватрушек, выпеченных с утра.
Возвращаясь от рукомойника, дети чинно расселись подле стола, тогда старушка, пряча улыбку в уголках губ, обратилась к гостю:
— Во-она кружки на поддоконнице. Данилка, подай, будь добр.
Тот опять густо покраснел, шмыгнул носом и, срываясь с места, суетливо повернулся к окну, где схватив пару эмалированных посудин, выставил их на узорную скатёрку, выстеленную по столешнице.
— Молодца, — похвалила бабушка, разливая молоко.
И мальчишки молчаливо и дружно принялись за еду. Стесняясь, Данька несмело взял первую ватрушку, но уже после первых глотков немного освоился и повеселел.
Бабушка же уселась на большой кованый сундук, что стоял в дальнем углу горницы и, взяв в натруженные руки кружевное плетение с крючком, наговаривала сама про себя:
— Дак, куда вас панесло сердешных-то? Со утреннников, народ-то добрыя ходют, по холодку, а вы собралися пополудни? — и между замысловатым переплетением узора, отвечала сама себе, — ну ни чё, ни чё походите, разомнётесь мало-помалу, ни всё ж по избе сидеть. Глишь, грибов на пироги наберёте…
— Так нам и сидеть некогда, — подхватывал Валерка, — наберём обязательно.
— Да… Варвара Николаевна, не-некогда… — запинаясь, соглашался Данька, — да, наберём…
Уплетая за обе щёки душистые ватрушки, Валерка счастливо поглядывал на бабушку, на пушистого, чёрного Ваську или Василия Ивановича, как величал его дедушка. А кот уже вальяжно растянулся на широкой спинке старенького диванчика и, закрыв глаза, казалось, дремал. Посматривал Валерка и на товарища, над верхней губой которого белел молочный ободок и улыбался переполняющим душу чувствам.
Хорошо в деревне летом. А в детстве особенно.
Когда твои заботы сводятся только к одному единственному смыслу — жить и вдыхать полной грудью воздух упоённый ароматом сладкой свободы. Чувствовать каждой клеточкой тела непередаваемое ощущение полёта и счастья.
Слышать и слушать обыкновенные деревенские звуки — рычание тракторов, мычание редкой коровы, что из-за болезни осталась на хлеву, перекличку местных маститых петухов. Гусиный гогот. Блеянье вездесущих коз и баранов. И ещё — треск кузнечиков, шум ветра, разноголосье многочисленных больших и малых пернатых. А также всю ту огромную кавалькаду различных звуков, громких и не очень, наполняющих жизнь простого сельского труженика.
Как же волнующе поднять сияющие глаза в темнеющие вечерние небеса и наблюдать. Видеть, как зажигаются звезды. Как в вышине ярким прочерком проноситься искра быстрого метеора. Как из-за больших ёлок, поднимающихся на другом берегу Демьянки, словно по волшебству, медленно всплывает крутой бок сырной лунной горбушки. Как вспыхивают мерцающим светом деревенские маленькие окошки, очень похожие на поезда дальнего следования.
Или ощутить кожей предвестника летней грозы — порыв сильного сухого ветра. Увидеть набегающую на деревню белую дождевую стену, и после стоять под сплошным водяным потоком, чувствуя сильные тёплые струи.
***
***
Заметить яркую вспышку молнии, а потом сжаться в ожидании сильнейшего громового раската. И услышать, как тот медленно накатит, словно нехотя. Тихий рокочущий звук появится издалёка, усиливаясь с каждым мигом, а на самом пике громыхнёт так, что задребезжит фарфоровая праздничная посуда в маленьком буфете, что стоит на кухне. А ты, вжав голову в плечи, будешь стоять и слушать, вникать и ощущать всё буйства первозданной стихии. Мокрый до последней ниточки и счастливый до самой невозможности.
Как в окошко увидит тебя бабушка стоящего посреди двора, растрёпанного и очень похожего на взъерошенного воробья. Как она выскочит на крыльцо и замашет руками, перекрикивая белый шум. И ты довольно и не спеша двинешься к избе, прямо по сырой траве, минуя утоптанную тропинку. И будешь каждой клеточкой чувствовать дождевую прохладу, вдыхать свежий воздух насыщенный озоном и ощущать что-то такое непередаваемое, отчего захочется раскинуть руки. А затем подпрыгнуть и влететь в тёмные небеса, рассекая тугие упругие струи сильным телом...
А уже потом вытертый и обтёртый насухо, в натянутой до колен широкой мужской рубахе будешь чинно сидеть за столом, прихлёбывать малиновый чай с горячими пирожками и ерошить свободной ладонью влажные волосы на голове.
Как же душещипательно осознать на следующее утро — ты уже проснулся. Очнуться на широкой дедовой кровати, куда тебя сонного поздно вечером перенесла бабушка. Вдохнуть неповторимый деревенский аромат с примесью луговых трав, свежей выпечки и ещё чего-то неуловимого, такого необъяснимого, вкусного и родного. Ощутить на сонном лице очень тёплый и по-летнему озорной солнечный зайчик. Медленно открыть один глаз, потом другой, немного полежать, подумать. А потом отвернутся к белёной стенке, свернуться калачиком, вновь прикрыть веки и помечтать о самом главном в жизни — о том, «…когда я вырасту…»
Понежиться ещё немного, «самый чуток» и неожиданно вспомнить — «утром, сегодня на зорьке, мы же собирались с Данькой рыбалить!»
Быстро вскочить, прошлёпать босыми ногами по нагретым от утреннего солнца, почти горячим доскам пола, через горницу, на кухню. Умыться двумя горстями воды. Одеваясь на ходу, схватить со стола заботливо приготовленный бабушкой ломоть свежего хлебца или пирожок с удивительно вкусной ягодной начинкой и прикрыв входные двери, выбежать во двор. Вскользь коснуться ладошкой атласной переливающейся на ярком свету шёрстки Васьки, сидящего на крыльце, а потом выскочить на улицу и бежать по ней. И бежать, бежать, торопиться прямо к колхозному пруду, поднимая от сандалеток маленькие пыльные облачка.
И вернуться часа через полтора, с трудом таща за жабры здоровенного трёхкилограммового карпа. Такого огромного, что его раздвоенный хвостище волочится по земле, оставляя по дороге кривую неглубокую борозду.
Как учуяв свежую рыбу, во дворе тебя нагонит Василий Иванович и замяучит, выпрашивая кусочек, пусть даже самый маленький.
Когда всплеснёт руками бабушка, увидев этакое чудо, и перехватит, и поможет занести добычу в избу. А к вечеру сготовит и испечёт большой рассыпчатый пирог.
И как, располагаясь одной дружной семьёй за столом, каждый будет дуть на свой горячий кусок, вдыхать божественный аромат свежей выпечки, поглядывать друг на друга и просто улыбаться от переполняющего душу ощущения.
Это и есть обыкновенное человеческое счастье.
***
— Баба, не ворчи, — подал голос дед, появляясь в дверях. — Сейчас солнце высоко. Оно в самый раз, да во, наших заповедных краях, — снимая картуз, он бросил его на крючок и прошёл в горницу.
— Так что жи это, — запричитала бабушка, — мальцы, та в одного…
— Не в одного, ба, — отвечал Валерка с набитым ртом, — мы же вдвоём, с Данькой…
— Баба, не ворчи,— повторял дед и, взяв с того же подоконника пару кружек присаживался возле Валерки, — ты бы лучше…
— И то верна гавариш, Виниамин, — ответила бабушка, откладывая плетение и устроилась на лавку возле мужа, — как когда-та, в молодости, — после чего поправила платок и, прошептав молитву, тоже принималась за еду.
— Вот то-то же, — подхватывал дед, поглаживая свободной рукой Василия Ивановича, уже сидящего у него на коленях.
Так они и сидели, уписывая творожные кружки, щедро сдобренные домашней сметанкой. Когда же на блюде осталось меньше половины, первым отвалился Валерка, чинно дожидаясь, когда поедят остальные. А после того как негромко стукнув по столешнице, хозяин перевернул свою кружку донышком вверх, первым выскочил из-за стола.
— Благодарствуем, Свет-хозяюшка, — крякал дед, вытирая губы.
— Спасибо, ба, — подхватывал Валерка.
— Спасибо, — бормотал смущённый Данька и едва слышно добавлял, — очень вкусно.
— Очень, — повторял за ним Валерка.
А дед откинулся на лавке, с лукавым прищуром посматривая на детей, и обратился к внуку:
— Курсант, — проговорил он, — я там, на крылечке, лукошко приготовил. Нож положил. Спички. Ещё куртку мою старую накинь и на ноги поменяй.
— Дак не, дедушка. Мы же не в поход, а всего лишь за грибами, — воспротивился Валерка.
— Вот и я про это же, — добавил дед. — Запомни, курсант, лес, он ошибок не прощает. Идёшь на час, хлеба бери на неделю, так что, будь добр, выполняй.
— Слушай, что тибе дед велит, — добавила бабушка, а Данька, будучи невольным свидетелем, поднялся из-за стола и с интересом переводил взгляд с одного участника необычного трио на другого.
— Вон, Данилка в курточке, и штаники у него до самой земли. Мотай на ус, курсант. И смотрите же у меня, с огнём не балуйте, — напутствовал их дед, — и ты Данилка по Бабьему Яру, чтоб я не слышал, ни-ни. Поняли?
— Не-не, — поспешил успокоить его мальчишка, — мы же… я же… мы поняли… понял… — и он сконфуженно умолк не зная, что сказать.
А Валерка пробирался в соседнюю комнату, к коричневому маленькому чемоданчику с вещами привезёнными из города, где торопливо вытаскивал и натягивал длинные спортивные трико. Затем доставал оттуда же новенькие кеды и, сжимая их в левой руке, появлялся в горнице, где чётко, по-военному рапортовал:
— Всё, товарищ офицер. Курсант Валерий Усть-Качкинцев к бою готов!
— Ну-ну, — дед ухмыльнулся, пряча улыбку в уголках губ, — а теперь ступайте с Богом.
Мальчишки выскочили в сени, обулись и вышли на крыльцо, где похватав корзинки, попрощались со стариками и вышли за калитку. И по широкой деревенской улице, неторопливо двинулись в сторону ближайшего леса.
А вслед неразлучным друзьям смотрела неизменная троица очень близких по духу живых — Вениамин Павлович, Варвара Николаевна и, конечно же, Василий Иванович.
***
— Хорошо у вас, — задумчиво сказал Данька, — и Варвара Николаевна совсем не страшная. А то по деревне разное говорят… И печь большая… Я и подумал…
— Так и говорят, кому-что не лень, языками говорить, — подхватил Валерка, — бабушка у меня очень добрая, природу любит. Травки опять же собирает. Каждому поможет. И животные тоже это чувствуют.
А Данька, немного помолчав, спросил:
— Валер, а почему самосвал… Ой, самовар такой большой? Я и не видел таких вовсе…
― А это бабушка, ― пояснил Валерка, она чаёвничать очень любит. Вот, поэтому. И потом детей, у бабушки, моих дядей и тётей много.
― Поня-атно, ― протянул Данька. Он опять немного помолчал, а после добавил, ― Валер, ты извини меня, что при первой встрече назвал тебя ведьминым внуком и чужаком. Я же тогда не знал. И в доме у вас не бывал… очень боялся, думал… как все… Никакой ты не ведьмин… — и он сконфуженно примолк, не зная, что добавить.
— Да, нет, ничего, Дань. Я же не сержусь, — проговорил Валерка, поджимая нижнюю губу.
А Данька опять мечтательно добавил:
— И ватрушки у вас таки-ие, такие вкусные-вкусные…
— Ага, — согласился Валерка, закатывая длинные рукава курточки, — это у нас всё бабушка порядок в доме держит.
— Нам бы так, — проговорил Данька, сшибая ногами большие листья лопуха по краю дороги, — а только мамка пол вымоет, тут младшеньки опять чего-нибудь набедокурят, то молоко или квас разольют. Или чего рассыплют…
— Набеда-а… чего? — переспросил Валерка.
— Набедокурит или напроказит по-вашему. Они же мелкие, а мамка не успевает, ей же и скотину править и обед варить. Сейчас вот грибов принесу, грибовницу или жарёху сделает, — и Данька мечтательно, совсем не детски вздохнул. — Вообще-то, она у меня молодец, — добавил он, — только вот папка…
— А чего папка?
— Пьёт… как он говорит — «сничтожить нужна эту заразюку!»
— Н-да, — пробормотал Валерка.
— Да, ладно, — отмахнулся Данька. — Ты, Валер, мне вот что скажи, — отвлекаясь от грустных мыслей, спросил он, — почему у вас кот Василий Иванович?
Валерка внимательно глянул на друга и, немного помедлив, ответил:
— Я же тоже, когда услышал, очень удивился, а после дедушку спросил, он и сказал — что очень кот наш напоминает командира его, когда он в войну воевал. Комби… — запнулся он, силясь вспомнить незнакомое слово. — Комб… комбрика… Во, вспомнил, комбрига, командира, комбрига то есть. Он же у нас всю войну в танке прошёл, до самой Вены. И потом Василий Иванович, это же Чапаев, — заключил он.
— Да, — согласился Данька с лёгкой ноткой зависти. — Я вот у мамки собаку прошу, а она не разрешает. И так говорит, полон двор скотины, ещё и других блохастиков хвостатых не хватало, — мальчишка опять совсем не по-детски вздохнул и вернулся на прежнюю тему разговора. — А так-то Чапаев смелый командир, жаль только что его, там, в конце, из пулемёта… К нам же передвижка каждые выходные приходит, там и показывают. Пошли в следующий раз вместе? А? — улыбнулся он нежданной идее.
— А, что пошли, — согласился Валерка. — А ещё есть «Неуловимые мстители». И по телевизору «В гостях у сказки» показывают…
Так мальчишки, разговаривая, и шли по деревне, мимо больших, и не очень домов и изб.
А после вышли в поле, на широкую грунтовую дорогу, а ещё через полчаса свернули на едва приметную тропу.
Продолжение следует...
- Часть 3
Автор: СветоМир и ДоброСлава
Источник: https://litclubbs.ru/articles/62109-valerka-detstvo-2.html
Содержание:
- Часть 3
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Оформите Премиум-подписку и помогите развитию Бумажного Слона.
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: