Он говорит: знаешь, когда я напрягся? Когда мне в сотый раз сказали, что, мол, твоя-то всё хорошеет. Я, вроде, по привычке кивнул сначала - спасибо на добром слове; моя - да, она такая, а потом пригляделся. Батюшки, думаю, люди добрые, это что ж такое делается-то? Глаз горит, вроде даже похудела, со шпилек даже дома не сходит, вся такая мур-мур-мур, чулки стала носить - ну не сволочь? Чувствую, как-то голове тяжело стало. Раскидисто. Тут как бы не осканадалиться, когда в дверной проем проходишь, или когда люстра длинная. Потолки у нас так себе, дверные проемы - тем более, это ж не как винни-пуху брюшком застрять, это ж посильнее фауста гёте будет. У меня аж похолодело всё внутри. Зараза, думаю. На глазах у родного мужа смеет так непростительно хорошеть. Ну, думаю, найду его, козла, и убью. Нет, убью обоих, чтоб неповадно было. Понятно же, что такие метаморфозы не от прочтения дамских журналов про домашний очаг случаются. Начал рыть. На работу стал заезжать. Там, вроде, все как было - с