Наталья взялась за дело основательно.
– Да успокойся, Наташ. Посиди..., – махала худой рукой Тома, – Расскажи лучше о себе.
Они подружились. Наташа все рассказала о себе, рассказывала и Тома. Основательно, с подробностями. Только долго говорить она уже не могла, сил не хватало.
– Вот, так, хорошая моя, вот так... Повернись! Устала? Надо, Том. Давай помогу.
– Отстань!
– Отстала. Но временно. Через десять минут опять пристану.
– Неугомонная!
– Знаю!
Так и ладили.
Но главной хозяйкой себя тут считала Маша. Она никак не могла смириться с тем, что за мамой ухаживает ещё кто-то, кроме нее. Ей казалось, папа не прав, она и сама справлялась. Она уже взрослая, и всё понимает и может.
Она искренне любила маму, очень тяжело переживала ее болезнь, не хотела смириться. Когда почувствовала, что маме одной надолго оставаться тяжело, когда она совсем слегла, Маша перестала ходить в школу.
Даже отец не мог ее уговорить. Она готова была остаться на второй год, но сейчас главной своей задачей считала уход за мамой.
Естественно, ситуацию эту тяжелее всего переживала сама Тома. Она и уговорила дочь вернуться на занятия.
Вот и сейчас, приходя из школы, Маша требовала, чтоб Наталья ушла – она справится и сама.
– Кушай, сейчас уйду, – подвигала Наталья девочке борщ.
– Зачем Вы? Я что – безрукая. И сама бы сварила. Не надо меня кормить, как маленькую.
– А я и не кормлю. Мне есть кого кормить. Это мама борщ варила.
– Как это?
– Так. Я спросила, чем семью кормить? Она и сказала – борщом. Сказала, где мясо взять. Пока после укола она спала, я мясо поставила. А потом кастрюлю к маме притащила туда в комнату, болтали, да и картошку чистили, овощи.
– Как это чистили? И мама? – выпучила глаза Маша.
– И мама. Ноги у нее не ходят, а руки-то работают. Дала ей поднос вон тот черный, чашку, вот и чистила она.
– Вы с ума сошли! Она же болеет!
– Болеет. Но не бессильная ведь. Знаешь, как рада она была! Ух! Глаза горели.
– Да? – Маша нахмурилась, задумалась, но подвинула себе тарелку и начала есть, – Ладно, если хотите, оставайтесь.
– А можно уйду? Мне Зойку надо проведать. Она – первоклассница. Накормлю ее и вернусь, ладно?
Маша кивала.
Всё просто. Наталья не была тонким психологом. Просто представила себя вот такой больной, представила свою Зойку на месте Маши. И все встало на свои места.
Да, это страшно. И страшно всем, и Томе, и Петру Ильичу, и особенно Маше. Когда у тебя на глазах гаснет любимый человек... мама.
Чего сейчас больше всего желает Тамара, так это не стать обузой, не напугать дочь, не привнести в дом атмосферу страшной беды и тяжести. Наталья, будь на ее месте, тоже хотела бы этого.
Она должна быть полезной. Но как? Если силы покидают.
Уже через несколько дней Тамара лежала в светлом платке, губы чуть обведены карандашом. Наталья подносила ей зеркало, Тома красилась сама. В комнате ее теперь пахло духами.
– Нам коляска нужна инвалидная, – заявила Петру Ильичу Наталья через пару дней.
– Коляска? Но... , – он посмотрел озадаченно.
Когда жена слегла, он даже не подумал об этом. Это был этап. Новый безысходный этап болезни. Она уже очень плохо ела, врачи прогнозировали – вот-вот. Болезнь прогрессировала.
– Хорошо, будет коляска.
И теперь Тома могла, если уж и не помогать, то хотя бы присутствовать на кухне. А Наталья совала ей в руки то одно, то другое. Иногда Тома отмахивалась, а иногда бралась с охотой.
А ещё они стали выезжать на балкон.
– Спасибо тебе, Наташ, – полулежала Тома в коляске, слезы катились по вискам.
– Да не за что. Смотри, какое солнышко. Скоро Маша придет из школы.
– За них спасибо. Они другие стали. Ведут себя, как раньше вели.
Наталья понимала, о чем говорит Тома. Та напряжённая атмосфера, которая царит, когда в доме больной человек, когда нельзя говорить о будущем, ушла. Теперь тут говорили о работе, о школе, да и о будущем без оглядки.
И сама Тамара об этом заговорила смело: "Я умру, но нужно, чтоб..."
Она много рассказывала Наталье об их жизни, о характере Петра.
Петр Ильич перестал смотреть на жену со складкой меж бровей. Теперь говорил с ней о комбинате, о делах, о будущем Маши.
Они очень любили друг друга, эти двое. Он приходил с работы, брал ее за руку, сидел рядом до тех пор, пока она сама не отправляла его от себя. Именно он делал все, чтоб жена его не страдала. Тамара слабела, но слабела безболезненно.
***
А однажды Маша явилась из школы в слезах. Нервная, накрученная.
И не потому, что схватила "двойку" за контрольную по алгебре, а потому что учительница упрекнула отцом:
– Ты думаешь, отец – начальник, так тебе за это "пятерки" буду ставить?
Она ревела, уткнувшись в подушку. Тамара в это время спала, а Наталья села с девочкой рядом.
– Все верно она сказала. Зря, конечно, но верно.
– Чего-о? – поднялась Маша, – Вы тоже считаете, что я учусь только потому, что мне оценки за отца ставят?
– Нет. Но ты много пропустила. Больше двух месяцев. Я думаю, другого б уже исключили, а тебе делают поблажку.
– Не нужны мне их поблажки, – уткнулась опять в подушку.
– Значит, надо потрудиться, а не реветь.
– Вы... , – плакала Маша, – Вы жестокая! Вам не жаль никого. Вот и маму не жалеете. Разве так обращаются с больными людьми? Тетя Аня ее и то жалела. Пылинки сдувала.
– Ну, давай я тебя сейчас по головке поглажу. Скажу "Ай-ай-ай! Бедная девочка! Злая математичка пару влепила." Может папу в школу пошлем? Разберётся пусть ...
– Отста-аньте! – Маша ревела ещё громче.
Наталья ушла на кухню, занялась делами. Вскоре Маша пришла, уселась за стол, красные глаза опущены.
– Думаете, человеку не нужна жалость? – спросила, глядя в пол.
– Нужна. Но хуже всего, когда человек начинает жалеть сам себя. С мамы бери пример. Она не хочет, чтоб все вы ее жалели. Она хочет просто жить те дни, которые ей остались.
– И что мне делать?
– Для начала – обедать. Силы нужны для свершений. А потом... А потом тащи учебник, и контрольную – тащи. Я совсем неплохо когда-то разбиралась в алгебре. Будем догонять...
– Так Вам же дочку кормить надо, – удивилась Маша.
– Надо. Но сегодня она и сама справится. Останусь.
С этого дня Маша взяла шефство над Зоей. Она нашла ее в школе, познакомилась, кормила на перемене обедом, провожала домой и бежала обратно на свои уроки.
Дома они усиленно занимались алгеброй, и вскоре появились первые результаты.
– Четыре! Четыре! – скакала Маша по спальне мамы.
Тома смотрела на дочь и улыбалась, а Наталья просто радовалась за них. Тамара, к сожалению, слабела, уже и улыбка ее казалась прощальной.
Наталья поняла – предложение Петра Ильича согласовано с Машей и Томой.
– Наташ, а может не нужны вам никакие обои, а? Вон у нас комната свободная, берите детей и переезжайте. Вечерами с Машей побольше позанимаетесь.
– Это неловко. Что люди скажут... Да и дети же. Гоша разве в одной комнате усидит? Да и... Нет. Это неловко.
– О начальстве всегда болтают. Мне не привыкать. А дети... Как раз дети нам сейчас и нужны. Дети – это жизнь. Что нам мешает попробовать? Вагончик от вас не убежит. Да и мне спокойнее. Уехать мне надо на неделю. Если б Вы тут жили, мне б было покойней.
***
Их перевезли на машине. Зоя и Гоша после проведенной беседы вели себя тихо, но хватило их на пару дней.
Все привыкали. Маше тоже нужно было привыкнуть к таким шумным соседям.
Но она молодец. Старалась. Утром теперь в школу забирала Зою, а вскоре и в сад Гошу начала отводить сама. Он влюбился в нее, и теперь предпочитал сестре, тянулся к ней и защищал.
– Будешь моим рыцарем сердца, Гоша?
– Лыцалем? Буду..., – отвечал серьезно и мужественно.
Теперь он и сам себя называл "Машин лыцаль".
А насколько легче стало Наталье!
Теперь все ее любимые люди были рядом. Она искренне привязалась к Маше, казалось ей, что всю жизнь знала она эту девочку. Ребенка легко узнать – он всегда искренний.
С уважением относилась к Петру Ильичу. К тому, как берег он ее. Он старательно ограничивал ее в хозяйстве. Старался сам заниматься стиркой, часто отдавал белье в прачечную. Заставлял Машу гладить ему рубахи.
Но потихоньку включилась в эти дела и Наталья. Она гладила его рубашки с желанием, как будто это было некой причастностью к чему-то мужскому и семейному.
Но особенно она привязалась к Томе. Казалось, на самом клеточном уровне понимает она ее. Их связывало нечто единое, материнское, то, что не выскажешь словами, то, что обе чувствовали они сердцем.
Эту сильную невероятно красивую в прошлом женщину нельзя было не полюбить. Наталья утирала слезы втихаря, и неизменно заходила к Тамаре с лёгкой улыбкой.
– Так, дорогая, иду мучить. И не надо на меня так смотреть. Знаешь, ведь – не отстану. Надо поесть!
А потом она перестала ее заставлять есть. Поняла – больше не нужно.
Когда Тамара уже не открывала глаза, Наталья сидела на койке и гладила ее по лысой уже голове. Тома чувствовала это, поднимала брови, радовалась. Последние дни, она не отходила от нее. Она и Петр.
Он держался молодцом – ни слезинки. Сглатывал ком, хмурился и поддерживал жену.
А Маша много плакала, ей было тяжело прощаться с мамой, поэтому ее ограничили.
– Мам, а тетя Тома точно умрет? – спрашивала Зоя вечером, лёжа рядом с ней.
– Точно, Зой. Люди иногда умирают.
– Ее закопают?
– Ее похоронят. Это так называется.
Так уж сложилось, что ее дочке тоже пришлось пережить смерть человека, живущего рядом. Гоша был мал, не понимал. А Зоя уже понимала.
– Мам, а как же Маша будет жить без мамы?
– У нее папа есть. Да и она уже взрослая. Она обязательно справится.
– К мы вернёмся в вагончик? Да? Опять будем бедными?
– Да почему же бедными?
– Не знаю. Там плохо.
– Думаю, нет, не вернёмся, Зой. Снимем комнату в поселке. Там печки у всех, огороды, там уютней. Я уже присматриваю, ты не беспокойся.
Тамара умерла в начале сентября. У них уже зажелтели березки, пошли дожди. Петр взял отпуск, ждал конца ...
Дети в тот день были в школе, в садике. В десять утра он вошел на кухню, где готовила обед Наташа, остановился, глядя на нее растерянно и как-то по-детски доверчиво.
– Всё? – совсем тихо спросила она.
Он кивнул как-будто изумлённо.
И тут у Натальи с моментальной скоростью подскочил ком из сердца, она протянула к нему руки, метнулась, обняла и заплакала.
Они обнявшись рыдали оба, а глядя друг на друга рыдали ещё громче. И никак было не остановить эти слезы. Он целовал ее в волосы, успокаивал, а сам никак не мог взять себя в руки. Руки его дрожали, ноги не держали.
Они прошли к Томе, Наталья подправила одеяло, подушку. Перекрестила, положила иконку.
Первой успокоилась именно она. Отвела его в комнату, усадила в кресло, накапала валокордину.
Сопя носом заставила выпить, выпила сама и пошла звонить – нужно было организовывать похороны. Нужно было быть сильной.
Но Тома... Милая Тома...
Слезы лились и лились и не было им конца.
***
– Наташ, я не смогу без вас уже. Без тебя не смогу, ты же понимаешь.
Тамару похоронили, но Петр просил ее остаться.
– Нет, Петр Ильич, так нельзя.
– Почему?
– Хотя бы потому, что Вы только что похоронили жену. И меж нами... Меж нами ведь нет ничего.
– А я думаю, что меж нами больше, чем всё. Это трудно объяснить словами, но вряд ли кто-то понимает больше друг друга, чем люди, прошедшие вместе через потерю.
– Так нельзя, – Наталья мотала головой.
– А ты знаешь, какое обещание взяла с меня Тома?
– Какое же?
– Она просила заботиться о тебе и о твоих детях. И я поклялся. Я должен исполнить ее последнюю волю. Ведь так?
Наталья слегка оцепенела, задумалась.
– Чего молчишь, Наташ. Ведь я должен исполнить обещание, данное жене?
– Не уверена. Вы не могли не пообещать – вот в этом я уверена. А вот исполнять... Это уж как сердце подскажет. Нельзя себя заставлять.
– Заставлять? Ты что! Говорю же – Тома мудрая была. Она б не заставила обещать, если б не почувствовала.
– Чего не почувствовала?
– Того, что это обещание мне будет выполнить легко и приятно.
Наталья мотала головой.
– И всё же – нет, Петр Ильич. Мы с детьми переезжаем. Простите! Но с Машей я продолжу заниматься, – она улыбнулась, – А Вы, если уж желаете помочь, оградите меня от Лилии Филлиповны, пожалуйста. Я готова даже на рабочую должность.
Он помог. Переехали они в договорную однокомнатную квартиру в пятиэтажке – хозяин ее уехал на три года на учебу.
Наталья была счастлива: все удобства, хоть и с перебоями, но все же...
А работать она вышла в инженерный отдел. Вечерами у нее в гостях бывала Маша, они занимались. Наталья по-прежнему хлопотала по хозяйственным делам начальника.
– Спасибо, тёть Наташ, я так благодарна Вам, – как-то уходя, вдруг обняла ее Маша.
– Да ничего! Я после свитера тебе ещё платье свяжу. Такую модель нашла!
– Да я не об этом. Я о маме. Вы так помогли и ей, и мне, – она посмотрела на нее с хитринкой, – И папе тоже. Вы хоть в курсе, что он страдает без Вас?
– Страдает? – спросила Наталья, наклонив голову набок.
Она догадывалась. Петр Ильич зачастил в их отдел, без конца искал встреч, передавал мелкие сувениры. А в последнее время наивно усиленно делал вид, что нужна им помощница по хозяйству, дескать, не справляются они сами. Он так смешно и неумело врал.
– Да, страдает. Я открою вам тайну. Он собирается пригласить вас на базу отдыха в зимние каникулы. Вы же согласитесь? Да? Знаете, как там классно. Мы были, когда ещё мама... мама была здорова. И Зойке там понравится, и Гоше. Мы там живую ёлку наряжаем из ковша экскаватора. Представляете?
– Я знаю. Мама рассказывала, Маш. Она много рассказывала. И я... Я, наверное, соглашусь, если позовет, конечно.
– Он позовет, позовет. Он готовится уже, я знаю. Но боится, что Вы не согласитесь.
Маша ушла, а Наталья прижалась к косяку спиной, застыла у двери, закрыв глаза.
Ей казалось, что не было уже ничего того, что Тома не рассказала бы ей. Она знала о них всё.
Тома... Эх, Тома... Милая Тома.
Она лежала уже беспомощная, а думала о них. Жила материнской заботой. Ее лицо, исхудалое и изможденное, казалось крайне бледным, уже и не живым. Но сквозь эту бледность, во всех чертах, ощущалась сила. Сила женщины, матери, неподвластной обстоятельствам, уводящим ее из этой жизни.
Все время, пока Наталья была с ней, она готовила ее. Готовила к этой клятве. Она как бы оставляла ее вместо себя.
В тот день она периодически засыпала, сознание ее терялось, съедаемое лекарствами.
– Наташ, пообещай мне одну вещь. Только очень честно пообещай, – Тома шептала.
– Что же, Том?
– Пообещай, когда я умру, позаботиться о них: о Машеньке, о Пете. Он только с виду – грозный начальник, а на самом деле ранимый очень. Ты же знаешь уже. Пообещай! – она тяжело дышала.
Наталья удивилась, но кивнула:
– Обещаю, Том. Не волнуйся.
– Поклянись!
– Клянусь, дорогая! Ты поспи, поспи. А я клянусь. Всё у них будет хорошо. Клянусь.
Тома мудрая была – она б не заставила обещать своих близких то, что выполнить им будет совсем не сложно.
И как не выполнить?
Наталья стояла, прислонившись к косяку и шептала:
– Я обещаю тебе, Том ... Обещаю ...
***
Пишу для вас...
И от души благодарю за донаты, дорогие друзья!
Это неоценимая и очень трогающая поддержка от вас!