Два футуризма: гоночный автомобиль vs. деревянная ложка в петлице

Если хотите понять разницу между итальянским и русским футуризмом, вам достаточно этих двух образов.

Умберто Боччони. Улица входит в дом, 1911

Русский и итальянский футуризм объединяет одно слово — и, пожалуй, только оно. Русские художники начала века что-то мельком слышали об идеях Томазо Маринетти, но восприняли их примерно так, как принимают чужой совет: кивнули — и сделали по-своему.

В 1914 году Маринетти приехал в Россию оценить местный футуристический филиал — и, судя по всему, обе стороны были разочарованы примерно одинаково. Итальянцы ожидали увидеть своих духовных последователей, русские — хоть кого-нибудь интересного. Встреча двух футуризмов обнажила главное: под общим названием скрывались два движения с принципиально разной душой.

1914. Встреча Маринетти (Х) на Александровском вокзале

Итальянский футуризм — это проект с очень конкретным манифестом и еще более конкретным лидером. Маринетти в 1909 году объявил, что гоночный автомобиль прекраснее Ники Самофракийской, что войну следует считать гигиеной мира, а музеи — кладбищами. Убедительно, последовательно и, как выяснилось впоследствии, с вполне логичным финалом в виде дружбы с Муссолини. Итальянский футуризм был движением «от идеи к искусству» — и машина в нем занимала то место, которое в другое время занимал Бог.

Русский футуризм строился иначе — и, пожалуй, интереснее. Никакого Маринетти на горизонте: вместо одного вождя — несколько враждующих группировок, каждая со своим манифестом и своей претензией на будущее. Вместо культа скорости — «заумь», словотворчество, поиски нового языка на основе глубоко архаических, почти дописьменных корней. Будетляне (само слово — уже программа) надевали деревянные ложки в петлицы и раскрашивали свои лица, но при этом читали Хлебникова — человека, мечтавшего открыть «числовые законы времени» и праязык человечества.

Давид Бурлюк с раскрашенным лицом и с деревянной ложкой в петлице. Во время гастролей по городам России в 1910-х годах Давид Бурлюк вместе с Каменским и Маяковским выходил на улицу в подобных ярких образах — так они попадали в местные газеты и обеспечивали высокие продажи билетов на свои выступления.

Редиска в петлице, праязык и интерес к архаике — это и есть русский футуризм в одном флаконе.

Гончарова Н. С. Велосипедист. 1913

Итальянцы хотели уничтожить прошлое; русские скорее хотели его переизобрести. Не случайно из кубофутуризма вырос супрематизм Малевича и конструктивизм Родченко — то есть все самое влиятельное в русском искусстве начала XX века. Маринетти тоже, безусловно, повлиял — но скорее на дизайн и политические технологии.

Два футуризма. Один — машина. Другой — живой организм. История рассудила по-своему: интереснее оказался тот, что с ложкой в петлице.

Бурлюк, Гончарова, Зданевич с раскрашенными лицами. Фотография из манифеста футуристов «Почему мы раскрашиваемся». 1913 год

Титры

Материал подготовлен Вероникой Никифоровой — искусствоведом, лектором, основательницей проекта «(Не)критично»

Я веду блог «(Не)критично», где можно прочитать и узнать новое про искусство, моду, культуру и все, что между ними. В подкасте вы можете послушать беседы с ведущими экспертами из креативных индустрий, вместе с которыми мы обсуждаем актуальные темы и проблемы мира искусства и моды. Также можете заглянуть в мой личный телеграм-канал «(Не)критичная Ника»: в нем меньше теории и истории искусства, но больше лайфстайла, личных заметок на полях и мыслей о самом насущном.

Еще почитать:

• 4 истории о том, как русское искусство судилось, подделывалось и защищало себя

• Смеемся и плачем: два лица современного искусства

• Мимесис: как искусство больше 2000 лет пыталось «списать» у реальности

• «Портрет Элизабет Ледерер» Густава Климта: $236 млн за взгляд

• Завтрак аристократа: история одной паники на холсте

• Стоимость шедевра: путеводитель по миру оценки культурных ценностей