— Дана, ты вообще сечёшь, что происходит?! Какого чёрта ты трубку не берёшь с первого раза, спишь там, как убитая, пока у меня тут полный абзац творится?! — голос матери вырвался из динамика смартфона с такой пронзительной силой, что, казалось, задребезжало оконное стекло в спальне.
— Мамочка, доброе утро. Пожалуйста, успокойся, сбавь тон. Я только глаза открыла. Объясни толком, что у тебя стряслось? — голос Даны звучал мягко, она изо всех сил старалась сохранить спасительное терпение, ту самую хрупкую надежду на понимание, которую лелеяла каждый раз, когда на экране высвечивалось имя «Алёна Андреевна».
— Какое, к лешему, доброе утро?! Ты дурочку-то не включай! Живо подрывайся и дуй ко мне! Срочно, я сказала! — отрывистые, лающие фразы матери не оставляли пространства для диалога. Это была не паника человека, попавшего в беду. Это была чистая, концентрированная, привычная злость.
Рядом на кровати тяжело вздохнул Григорий. Крик, исторгаемый телефоном, безжалостно вырвал его из сладкого субботнего сна. Он поморщился, потирая лицо руками. Григорий искренне, до зубовного скрежета не выносил мать своей жены за её буйный, неконтролируемый характер. Она не была властной интриганкой, плетущей сложные сети подчинения. Нет, её оружием был децибел. Она была настолько громкой, что её визгливые монологи казались физически осязаемыми. И Григорий, и Дана прекрасно знали непреложное правило: если Алёна Андреевна требует приехать — надо ехать. Иначе будет в стократ хуже. Она явится к ним домой сама, прорвётся в квартиру, и тогда её, как говорится, собаками не выгонишь. Она способна оккупировать их гостиную на весь день, будет орать, брызгать слюной, расхаживать из угла в угол, пока не выплеснет весь свой яд, и только потом, обессилевшая, но гордая собой, уедет. Так было уже не раз.
Дана, виновато опустив глаза, прикрыла динамик ладонью и прошептала мужу:
— Гриша, прости меня, пожалуйста, что разбудила. Я должна поехать.
Григорий с трудом разлепил глаза, в которых читалась усталость от бесконечной семейной драмы, и нехотя спросил:
— Мне с тобой поехать? Поддержать?
Книги автора на ЛитРес
Но Дане было мучительно стыдно. Стыдно за то, что её взрослый, сильный муж снова станет свидетелем того, как родная мать отчитывает её, тридцатилетнюю женщину, как нашкодившую двоечницу. Это было слишком унизительно.
— Нет-нет, не беспокойся, спи, — она нежно коснулась его плеча. — Сегодня ведь выходной. Я постараюсь быстро метнуться туда и обратно. Думаю, часам к одиннадцати уже вернусь. Поспи ещё, родной.
Дана тихо выскользнула из-под одеяла и начала торопливо одеваться. Натягивая джинсы, она невольно погрузилась в воспоминания о своём далёком, но таком болезненном детстве. Сколько она себя помнила, мать орала всегда. Она не распускала руки, не била её ремнём или скакалкой, но этот непрекращающийся, пронзительный звон в ушах, казалось, въелся в самую подкорку головного мозга. Эхо её криков преследовало Дану и во взрослой жизни. Но, как ни крути, она была её матерью. А ещё рядом с матерью жил он — её любимый отец, Павел Андреевич.
Удивительно, парадоксально, непостижимо уму, как такой человек мог выбрать себе в спутницы по жизни подобную женщину. Отец был спокойным. Даже слишком спокойным, похожим на глубокое, стоячее озеро. Нет, он вовсе не был классическим подкаблучником, безвольно исполняющим приказы взбалмошной жены. Он просто нашёл свой способ выживания — он делал своё дело, читал газеты, чинил кран, смотрел телевизор, абсолютно не обращая внимания на истошные вопли, сотрясающие стены. Он словно выстроил вокруг себя невидимый, пуленепробиваемый купол. Выходя из квартиры в прохладное утро, Дана в очередной раз задалась мыслью: как отец вообще способен так жить десятилетиями?
Она зашла в полупустой утренний автобус. За окном мелькали сонные улицы. В сумочке завибрировал телефон — звонила подруга Оля.
— Данка, привет! Ну что, наши планы в силе? Аквапарк ждёт! — бодро прозвучало в трубке.
Дана тяжело вздохнула:
— Ольчик, прости, придётся на пару часов сдвинуть наше плавание. Меня мать по стойке «смирно» вызвала. Опять что-то стряслось.
Подруга, прекрасно осведомлённая о характере Алёны Андреевны, сочувственно присвистнула.
— Ох, соболезную. Держись там, подруга. Не дай ей выпить из тебя всю кровь до завтрака. Созвонимся через пару часов!
***
Когда Дана, запыхавшись, наконец-то подошла к знакомой двери родительской квартиры и нажала на звонок, дверь распахнулась мгновенно, словно за ней стояли в засаде. Алёна Андреевна, даже не утруждая себя банальным «здравствуй», с порога обрушила на дочь водопад крика.
— Ты где шляешься?! Я тебе русским языком сказала — срочно! Ты вообще мышей не ловишь! — орала мать, размахивая руками в халате. Её лицо пошло красными пятнами ярости.
Слова вылетали из её рта отрывисто, вперемешку с уличным жаргоном, которым она почему-то гордилась.
— Чего встала, как статуя?! Иди сюда, смотри на этот беспредел!
Дана, стараясь сохранить остатки надежды на конструктивный диалог, разулась и прошла за матерью в спальню. Алёна Андреевна театральным жестом, достойным древнегреческой трагедии, указала на идеально заправленную, пустую половину огромной двуспальной кровати.
— Ну?! И что скажешь?! — взвизгнула мать.
Дана растерянно моргнула. Она искренне не понимала, в чём кроется катастрофа.
— Мам, ну кровать. Пустая. Отец, наверное, в магазин вышел или в гараж пошёл.
— В какой, к ляду, гараж?! — мать хлопнула себя по бёдрам. — Свалил он! Свинтил по-тихому, как крыса! Шмотки свои собрал, пока я дрыхла, и сделал ноги! Мой благоверный с катушек слетел!
В первое мгновение, где-то в самой глубине души, Дана испытала острый, невероятный укол радости. «Наконец-то. Слава Богу», — пронеслось в её мыслях. Но на лице матери не было никаких признаков облегчения. Напротив, Алёна Андреевна начала причитать, метаясь по комнате:
— Да как он посмел?! Да кому он нужен, старый пень?! Как этот чепушило вообще без меня проживёт?! Он же супа себе сам не сварит! Совсем страх потерял, на старости лет такую подлянку мне кинуть!
Дана, глядя на этот театр одного актёра, ничего поделать не могла. Она бросила взгляд на настенные часы — время близилось к одиннадцати. Её терпение таяло.
— Мам, успокойся. Попей воды. Отец — взрослый, дееспособный мужчина. Погуляет, остынет и вернётся. Я пойду, у меня планы, — Дана попыталась завершить этот бессмысленный разговор. Уходя, она слышала в спину, как мать уже не так яростно, но монотонно и злобно ворчит, проклиная всё на свете.
Выйдя на свежий уличный воздух, Дана сделала глубокий вдох. Господи, какое счастье просто избавиться от её общества! Она набрала номер своей старшей сестры Жанны. Та ответила почти сразу.
— Я уже в курсе, Дан, — устало произнесла Жанна. — Мне наша маман полчаса назад в трубку истерику закатила. Орала так, что я чуть не оглохла.
Жанна давно умчалась в другой город, выстроив между собой и матерью спасительные тысячи километров. Впрочем, и сама Дана в своё время совершила побег. Она ясно вспомнила тот день. Раннее утро, тишина в квартире, пока мать на дежурстве. Дана спешно собирала вещи в спортивную сумку, руки дрожали. Она оставила на кухонном столе короткую записку: «Я буду жить самостоятельно. Снимаю квартиру». И ушла.
О, какой тогда был скандал! Мать рвала и метала, грозилась всеми небесными карами. Если бы не Григорий — тогда они ещё только начали встречаться — Дана бы точно не выдержала. Наверняка случился бы жесточайший нервный срыв. Но Гриша стал её каменной стеной. Он прикрыл её своей спиной, буквально. Он брал трубку и часами, молча, сцепив зубы, выслушивал безумные вопли ополоумевшей женщины, но саму Дану к телефону не подпускал ни на шаг. И вот история повторяется. Опять крики, опять побег.
Жанна не знала, где находится отец. Его телефон был вне зоны действия сети. В груди Даны заворочалось липкое беспокойство. А вдруг ему стало плохо на улице? Вдруг сердце? Впрочем, Алёна Андреевна, как выяснилось со слов Жанны, уже успела обзвонить станцию скорой помощи и все городские морги. Отца нигде не было. Вывод напрашивался сам собой: спрятался. Молодец, папа.
А в это самое время пропавший без вести Павел Андреевич сидел на продавленном диване в крошечной комнатушке своего старого армейского друга Игоря. Павел Андреевич не был пьющим человеком, как-то с молодости не пристрастился к этому делу. Чего нельзя было сказать о его друге. Игорь любил выпить, сам гнал крепчайший, прозрачный как слеза самогон. Но, надо отдать ему должное, у него был свой строгий кодекс: пил он исключительно раз в неделю, по субботам. Зато пил так, что к вечеру просто падал там, где подкашивались ноги. Его жена давно смирилась с этой причудой мужа. Игорь никогда не буянил, не распускал руки. Он просто методично выпивал стопку за стопкой, смотрел в экран мерцающего телевизора и закусывал шоколадными конфетами.
Сегодня была суббота. Самогон уже стоял на столе в запотевшем графине. Но Игорь, обычно приступавший к своему ритуалу с самого утра, сидел перед полным стаканом и сделал лишь один маленький, неуверенный глоток. Он вздрагивал, слушая, как Павел Андреевич тихим, надломленным голосом рассказывает про свою жизнь. Про десятилетия унижений, про постоянный крик, высасывающий душу, про презрение, с которым жена относилась к каждому его слову.
Жена Игоря, хлопотавшая на кухне, невольно подслушала эту исповедь двух стариков. Её сердце сжалось от жалости. Она прекрасно помнила Павла — он был свидетелем на их свадьбе страшно подумать сколько лет назад. Она вытерла руки о фартук, зашла в комнату и твёрдо сказала:
— Паша, оставайся у нас. А ещё лучше — мы с Игорем предлагаем тебе надёжное убежище. Поезжай-ка ты в деревню, к моим родителям.
Она пояснила, что родители, в силу преклонного возраста, перебрались в город, поближе к аптекам и поликлиникам. Крепкий, хороший дом с печкой сейчас простаивал пустой, наведывались они туда крайне редко.
— Тебе всё равно на работу не ходить, пенсия капает. Не возвращаться же тебе обратно к этой мигере, чтобы она тебя окончательно в гроб загнала! — добавила жена Игоря.
Павел Андреевич, уставший от мытарств, с благодарностью согласился. И только на следующий день, когда он благополучно добрался до деревни, растопил печь и устроился на новом месте, он включил телефон и позвонил Дане.
***
Услышав в трубке спокойный, размеренный голос отца, Дана закрыла глаза, и по её щекам покатились горячие слёзы облегчения.
— Папочка, милый, ты как? С тобой всё хорошо? Мать тут просто на ушах стоит, бушует так, что стены трясутся.
Отец тяжело выдохнул в трубку:
— Ох, Даночка... Не говори ей, где я. Христом Богом молю. Я просто хочу тишины. Записывай адрес деревни. Приезжайте завтра с Гришей, я тут баньку затоплю, посидим по-человечески.
На следующий день Дана и Григорий на своей машине приехали в тихую, затерянную среди лесов деревню. Встреча была невероятно тёплой. Удивительно, но беглец не произнёс ни единого дурного слова в адрес своей деспотичной жены. Павел Андреевич просто молчал об Алёне Андреевне, словно вырезал её из своей реальности. Они прекрасно провели время: парились в горячей, пахнущей дубовыми вениками бане, ужинали картошкой с укропом, пили чай с травами. А поздно вечером Дана с мужем вернулись обратно в город, чувствуя себя так, словно сбросили с плеч тяжелый груз.
Но мирная жизнь продлилась недолго. На следующий день после поездки тишину квартиры Даны разорвал настойчивый, агрессивный звон в дверь. На пороге стояла Алёна Андреевна. Она была зла так, как ни когда-либо прежде. Её глаза метали молнии, а грудь тяжело вздымалась. Едва переступив порог, она перешла в наступление.
Эмоциональная пружина внутри Даны дрогнула. Её надежда на понимание рассыпалась прахом. Настало время разочарования, которое стремительно перерастало в глухую, болезненную злость.
— Значит так, умница моя! — зарычала мать, надвигаясь на дочь. — Ты знаешь, где он! Не смей мне тут пургу гнать! Ты была подозрительно спокойна всё это время, в полицию не бегала, в морги не звонила. Значит, ты в курсе, куда этот старый хрыч навострил лыжи! Выкладывай живо, где эта крыса прячется?!
Она орала так неистово, брызгая слюной, что Григорий, сидевший до этого на кухне, не выдержал. Он решительно вышел в коридор и встал между женой и разъярённой тёщей, заслоняя Дану своей широкой грудью.
— Алёна Андреевна, прекратите орать в моём доме, — твёрдо, с металлом в голосе произнёс он.
Замечание зятя подействовало на неё как бензин, плеснутый в открытый огонь. Она распылилась ещё больше.
— А ты вообще пасть закрой, недоносок! — взвизгнула она, тыча в него пальцем. — Не мешай мне с дочерью базарить! Твоё дело телячье, стой в сторонке и не отсвечивай!
Григорий сузил глаза и ледяным тоном ответил:
— Я не слышу здесь разговора. Я слышу здесь только лай бешеной собаки.
Это было роковой ошибкой — или же необходимым катализатором. Дана поняла: сейчас рванёт. И взрыв действительно произошёл. Потеряв остатки человеческого облика, мать с истошным криком набросилась на высокого, крепкого Григория. Она взмахнула рукой и наотмашь, со всей дури, ударила его по лицу. Раз, потом второй. Раздались звонкие шлепки плоти о плоть.
Дана в ужасе вскрикнула и вжалась спиной в стену коридора. У Григория желваки заходили ходуном. Инстинкт самосохранения требовал ударить в ответ, физически остановить нападавшую, но бить женщину, тем более мать жены, он не мог. Он с силой отпихнул её от себя двумя руками. Напор был таков, что Алёна Андреевна, потеряв равновесие, нелепо взмахнула руками и с грохотом шлёпнулась на пол прямо на свою пятую точку.
Казалось бы, это должно было её остудить. Но нет. Как заведённая пружина, как одержимая бесом, она мгновенно вскочила на ноги и снова бросилась в безумную атаку.
Понимая, что уговоры бесполезны, Григорий действовал жёстко. Он выбросил вперёд свою мощную руку, крепко схватил разъярённую женщину за ворот её дорогой блузки на груди и силой вытянул руку вперёд, фиксируя нападавшую на расстоянии. Теперь мать, яростно молотя руками по воздуху, физически не могла дотянуться до его лица.
Поняв, что её заблокировали, она изменила тактику. С диким рычанием она впилась своими длинными, нарощенными ногтями в открытое предплечье Григория. Она рвала кожу, царапала с остервенением дикой кошки. На руке мужчины мгновенно проступили яркие, красные полосы, показались капли крови. Но и этого ей показалось мало. Изогнувшись, она извернулась и, сверкнув зубами, попыталась укусить Григория за запястье. И ей это удалось! Острые зубы впились в кожу.
Григорий глухо застонал от боли и отвращения, пытаясь стряхнуть с себя эту фурию. И в этот самый момент Дана, чьё разочарование и злость достигли пика холодного решения, метнулась на кухню. Она схватила со стола тяжёлый стеклянный кувшин с водой и вернулась в коридор. С ледяным спокойствием, без единого слова, она выплеснула всё содержимое кувшина прямо в перекошенное от ярости лицо матери.
Вода ударила, как хлыст. Удушливый, мокрый шок заставил Алёну Андреевну разжать челюсти и отшатнуться. Она замерла, тяжело дыша, с её волос стекали ручьи ледяной воды, дорогая блузка прилипла к телу. В её глазах на секунду мелькнуло замешательство. Не проронив больше ни звука, она развернулась, дёрнула ручку входной двери и выскочила на лестничную клетку, громко хлопнув дверью.
В квартире повисла звенящая тишина, прерываемая лишь тяжёлым дыханием Григория. Дана подошла к мужу, пристально посмотрела на его разодранную в кровь руку, на чёткий след от зубов, и вдруг, нервно усмехнувшись, произнесла:
— Слушай... А может, нам сейчас поехать в травмпункт, чтобы тебе укол от бешенства поставили? Я серьёзно.
Григорий стоял в шоке. Он никак не ожидал, что дело дойдёт до откровенной животной драки. Он виновато посмотрел на жену:
— Дан, ты прости меня. Реакция сработала. Я не хотел её толкать.
Но Дана совершенно не сердилась. В её душе царил арктический холод.
— Забудь. Пойдём в ванную, надо обработать тебе раны перекисью, — твёрдо сказала она.
***
После этого инцидента наступило странное, зыбкое затишье. Мать не звонила, не появлялась. Дана, выдыхая напряжение, стала наивно надеяться, что настал худой, но мир, или хотя бы вооружённый нейтралитет. Но это было лишь затишье перед настоящей бурей, перед событием, которое перечеркнуло всё.
Спустя месяц раздался телефонный звонок. Звонил Игорь, друг отца. Его голос дрожал так сильно, что Дана сразу всё поняла ещё до того, как он произнёс страшные слова. Павел Андреевич умер. Инфаркт. Сердце, годами выдерживавшее чудовищное напряжение, в итоге просто не перенесло внезапно обрушившейся на него абсолютной, непривычной тишины.
Дана с Григорием тут же помчались в деревню, бросив все дела. Горе накрыло дочь с головой. Игорь, вытирая слёзы со щетинок, отвёл Дану в сторону и глухо попросил:
— Дана, Паша просил... Он очень просил, если с ним что случится, ничего не говорить этой... Алёне Андреевне. Он не хотел, чтобы она стояла над его гробом.
Дана засомневалась. Как бы там ни было, юридически и перед Богом она всё-таки была его женой. Но воля покойного отца — это непреложный закон. И её в этом безоговорочно поддержал муж Григорий, чьи шрамы на руке ещё не до конца зажили.
Похороны прошли тихо, скромно. Были только Дана, Григорий, спешно прилетевшая Жанна, Игорь с женой да пара деревенских соседей, с которыми отец успел подружиться за свой короткий срок свободы. Тихий шелест ветра в кронах деревьев над свежим холмиком земли. Никаких криков. Никаких истерик. Папа обрёл свой вечный покой.
Но в современном мире скрыть смерть человека невозможно. Спустя пару недель бюрократическая машина сработала, и мать узнала правду через какие-то выписки из Пенсионного фонда. Её реакция была ожидаемо чудовищной. Она снова явилась к Дане с разборками.
В тот день Григорий был готов ко всему. Как только раздался требовательный, выламывающий кнопку звонок в дверь, он молча пошёл на кухню, набрал полный кувшин самой холодной воды и поставил его на тумбочку в коридоре, рядом с собой.
Когда Дана открыла дверь, мать влетела внутрь, готовая разразиться проклятиями. Но её взгляд тут же наткнулся на Григория с напряжёнными мышцами и на стеклянный графин. Инстинкт самосохранения сработал: она не стала набрасываться ни на дочь, ни на зятя. Она стояла в метре от них, её лицо исказила гримаса полнейшего презрения.
— Твари. Чёрствые, бессердечные твари, — процедила она сквозь зубы. — От собственной жены смерть скрыли. Ублюдки. Ничего, земля круглая.
Она вдруг запрокинула голову и издала сухой, страшный, каркающий смех. А затем круто развернулась и ушла, оставив после себя шлейф тяжёлых духов и ледяного страха.
***
Прошло полгода. Закономерный срок для решения вопросов с наследством. В город снова приехала Жанна, остановившись в квартире у Даны и Григория. Предстоял поход к нотариусу, и все понимали, что без скандала не обойдётся.
В кабинете юриста выяснилась невероятная деталь, которая стала громом среди ясного неба. Отец, будучи человеком тихим, оказался человеком основательным. При жизни он тайно составил завещание. Свою долю в огромной многокомнатной квартире, где сейчас по-королевски жила Алёна Андреевна, он поровну разделил между двумя дочерьми — Даной и Жанной. Своей жене, с которой прожил в постоянном унижении, он не оставил ни единого квадратного метра.
Алёна Андреевна выслушала зачитываемый нотариусом документ, и её лицо стало белым, как мел. Она уже набрала в грудь воздуха, чтобы разнести контору в щепки, чтобы броситься на дочерей прямо там, но строгий вид юриста и охрана в коридоре заставили её сдержаться. Она лишь процедила: «Мы ещё поговорим у вас дома».
И она сдержала слово. Вечером того же дня, когда Дана, Гриша и Жанна сидели в гостиной, в дверь раздался сокрушительный удар. На пороге стояла мать, а с ней — её закадычная подруга Раиса, такая же громкая, скандальная и злобная женщина, обожавшая влезать в чужие конфликты. Это была группа поддержки, тяжёлая артиллерия.
Они вломились в квартиру без приглашения, оттеснив Дану вглубь комнаты.
— Ах вы, шакалы стервятники! — заорала мать, и её подруга Раиса тут же подхватила, источая поток грязных слов.
— Решили мать на улицу выкинуть?! Да я вас в порошок сотру! Вы у меня кровью умоетесь! — визжала Алёна Андреевна, надвигаясь на оцепеневших дочерей.
Подруга Раиса, почувствовав свою безнаказанность, вдруг резко толкнула Дану в плечо.
— А ну, борзая, переписывай всё на мать, пока мы тебе тут волосы не повыдёргивали! Отца в могилу свели и теперь на хату позарились, крысы!
Этот физический толчок, это мерзкое оскорбление памяти любимого папы стали той самой искрой, которая подорвала пороховой погреб. Дана и Григорий, которые всегда старались быть цивилизованными, мягкими, терпящими людьми, вдруг сломались. Вернее, сломалась их оболочка приличий, и наружу вырвалась дикая, первобытная, неконтролируемая ярость.
— А НУ-КА, ПАСТИ ЗАКРЫЛИ ОБЕ!!! — этот рык, вырвавшийся из груди Григория, был настолько чудовищным, что оконные стёкла действительно зазвенели. Он шагнул вперёд, не боясь ни кричать, ни использовать своё тело как оружие.
Враги не ожидали такого сопротивления. Алёна Андреевна замерла, её глаза округлились. Она привыкла, что кричит в этой семье только она. Она привыкла к подчинению.
Григорий грубо, жёстко схватил Раису за воротник её куртки и с силой дёрнул на себя, а затем отшвырнул её к входной двери с такой силой, что та налетела на стену.
— Пошла вон из моего дома, мразь! — проревел он.
Раиса, поняв, что здесь не просто кричат, а могут реально убить голыми руками, в ужасе взвизгнула, схватила свою сумку и, бросив свою подругу на произвол судьбы, трусливо выскочила за дверь, сверкая пятками.
Алёна Андреевна осталась одна, загнанная в угол. Но её гордыня не позволяла ей сдаться. Она попыталась снова замахнуться на зятя, но тут вмешалась Дана. Хрупкая, терпеливая Дана набросилась на мать коршуном. Она не собиралась строить хитрых планов мести — ей просто нужно было вышвырнуть этот яд из своей жизни прямо сейчас.
Дана мёртвой хваткой вцепилась в лацканы дорогого кардигана матери. Мать попыталась вырваться, ткань затрещала и с громким звуком разорвалась по шву.
— Не смей приходить в мой дом! Не смей говорить про отца! — кричала Дана прямо в перекошенное от страха лицо матери. Дана трясла её так, что у той клацали зубы. Женщина старшего поколения, непобедимая скандалистка, сейчас была абсолютно парализована ужасом перед обезумевшей от боли дочерью.
Григорий встал рядом с женой, возвышаясь над тёщей, как скала.
И тогда выступила вперёд Жанна. Её голос был холодным, как медицинский скальпель.
— Слушай меня внимательно, ты. Если ты посмеешь хоть пальцем тронуть Дану, если ты хоть раз позвонишь ей и начнёшь трепать нервы, я на следующий же день выставлю свою долю в твоей квартире на продажу. И продам её цыганскому табору или десятку мигрантов.
Дана, тяжело дыша, отпустила разорванный кардиган матери и добавила ледяным тоном:
— И я не буду молчать. Если ты будешь доставать Жанну, я тоже продам свою долю первому встречному. И тогда у тебя останется жалкая четверть. Тебя выживут из твоей же норы за месяц. А на те деньги, что ты выручишь, сможешь купить себе разве что койку в захудалом пансионате.
Ультиматум был поставлен жёстко и безапелляционно. Алёна Андреевна, поверженная, с разорванной одеждой, без своей трусливо сбежавшей свиты, сжалась. Её попытка вечно управлять людьми через крики, упрёки и давление обернулась полным, абсолютным крахом. Муж сбежал от неё и предпочёл смерть. Дети отвернулись, став безжалостными судьями.
Она стояла молча, униженная, разбитая собственным же оружием, которое обратили против неё с удесятерённой силой. Григорий просто открыл входную дверь и указал рукой на выход. Алёна Андреевна, ссутулившись, как старуха, медленно вышла на лестницу. Её время безраздельной власти кончилось навсегда.
Через несколько дней наступил её день рождения. Она сидела одна в огромной, гулкой квартире, зная, что владеет ею лишь на четверть. На красиво накрытом столе стоял торт со свечами, но в дверь никто не позвонил. Её телефон издал лишь два коротких писка — это пришли сухие, безликие эсэмэски от дочерей с формальными поздравлениями. Она осталась встречать свою старость в чужой для неё теперь квартире. Абсолютно одна.
КОНЕЦ
Рассказ из серии «Женщина-огонь»
Автор: Вика Трель ©
Рекомендуем Канал «Семейный омут | Истории, о которых молчат»