Семейный омут | Истории, о которых молчат

Артём выехал со стоянки строительного рынка в самом благодушном настроении, какое только бывает у человека с полным багажником. Сзади лежали три упаковки гипсокартона, ведро грунтовки, коробка с точечными светильниками и мешок сухой смеси, который он выторговал с приличной скидкой. Дорога шла через поля, июль стоял сухой и щедрый, и до поворота на посёлок оставалось минут двадцать. Он мысленно уже раскладывал вечер по полочкам: разгрузить, ополоснуться, доклеить угол в гостевой, поужинать с Полиной на веранде...

Полина стояла у двери с зонтом, обёрнутым в плотную бумагу с золотыми стрекозами. Лента получилась кривой, и это её почему-то развеселило. Она нажала кнопку звонка ровно один раз — коротко, как человек, который не собирается задерживаться. Дверь открыла Тамара Викторовна, в бордовом платье и с приподнятыми бровями. Брови поднялись ещё выше, когда она узнала гостью. Пауза вышла длинной, но не враждебной — скорее растерянной. — С днём рождения, — сказала Полина и протянула свёрток. — Зонт. Автомат, кнопка сбоку, спицы усиленные...

Лифт дёрнулся на седьмом и поехал вверх с обиженным скрипом, будто и он десять дней отдыхал без них. Родион держал два чемодана, Ксения — пакет с ракушками, которые обещала выбросить ещё в поезде. На её плече темнела полоска от лямки купальника, и это было приятнее любой награды. — Признайся, ты всё-таки взяла камень с той косы, — сказал Родион. — Три. И один довольно наглый, еле в сумку влез. — Мы пять лет копили не на камни. — Мы пять лет копили на право везти домой камни и никому не объяснять зачем...

Брони пришли утром, двумя аккуратными письмами: перелёт, отель на песчаной косе, заезд двадцатого. Ярослава распечатала их, сложила пополам и вложила в паспорт, как вкладывают что-то хрупкое и очень своё. Три года они с Глебом переносили этот отпуск: то ремонт, то долги, то «давай в следующем сезоне». Теперь «следующий сезон» наконец стал настоящей датой с цифрами. — Ты понимаешь, что мы едем? — спросила она, помахав распечаткой. — Не «когда-нибудь», а двадцатого числа, в шесть двадцать утра. — Я до сих пор не верю, — Глеб растянулся на диване и закрыл глаза...