Глава 3 Голоса в тишине
Ночь в деревне — это не просто отсутствие света. Это другое измерение. Городская ночь никогда не бывает по-настоящему тёмной — фонари, окна, фары машин, неон вывесок всегда разбавляют темноту. Здесь же, за окном, стояла такая чернота, что казалось, кто-то заклеил стёкла чёрной бумагой. И тишина. Непривычная, звенящая, абсолютная.
Елена лежала на узкой кровати в своей старой комнате и смотрела в потолок. Сквозь неплотно задёрнутую штору пробивался слабый свет уличного фонаря — единственное напоминание о том, что цивилизация где-то существует. Ложиться было рано, часов девять вечера, но в деревне с наступлением темноты жизнь замирает. Телевизор в гостиной не работал — отец его не включал. Иван сидел в наушниках в соседней комнате, отгородившись от мира электронными битами.
Елена ворочалась с боку на бок, но сон не шёл. Перед глазами стоял отец с его странными словами: «Ты маме звонила? Она задерживается что-то». Она тогда не нашлась, что ответить. Просто подошла, накрыла его пледом и ушла, сделав вид, что всё нормально. А что ещё делать? Кричать? Объяснять, что мамы нет, что она не задерживается, что её вообще больше никогда не будет? Зачем? Чтобы он снова ушёл в себя и замолчал на неделю?
Мысли путались, наскакивали одна на другую, как испуганные овцы. Елена вспоминала маму. Её руки — тёплые, мягкие, пахнущие тестом и землёй. Её голос — чуть хрипловатый, потому что в молодости она много курила, потом бросила, а хрипотца осталась. Её смех — когда она смеялась, у неё морщился нос, и она становилась похожа на девчонку.
Господи, как же мне тебя не хватает, — подумала Елена, и слёзы снова потекли по вискам в подушку. Я даже не попрощалась с тобой по-человечески. Ты лежала в реанимации, а меня не пустили. Сказали — только родственники первой очереди. А кто я тебе, если не первая очередь?
Она плакала беззвучно, чтобы Иван не слышал. Подростку не понять этих взрослых слёз. Ему и своих проблем хватает — школа, экзамены, первая любовь, которая обязательно случится, но пока только в мечтах.
Вдруг среди ночной тишины раздался звук. Елена замерла прислушиваясь. Скрип половиц. Кто-то ходил по дому. Медленно, осторожно, будто крался.
Она села на кровати прислушиваясь. Сердце забилось часто-часто. Шаги приближались к её двери. Скрип — пауза — ещё скрип. Кто-то шёл по коридору, тяжело опираясь на стену.
Отец, — поняла Елена и почувствовала, как страх отпускает, сменяясь тревогой. Куда он пошёл среди ночи?
Она встала, накинула халат и вышла в коридор. Было темно — свет в коридоре не горел. Но в конце коридора, из кухни, пробивался тусклый желтоватый свет. Горела лампочка над столом.
Елена бесшумно подошла и заглянула в кухню. И замерла.
Николай Иванович сидел за столом. Не в кресле, а на табуретке, прямо, как раньше. Перед ним стояла чашка с чаем — пар поднимался тонкой струйкой. А напротив, на другом стуле, стояла тарелка с куском пирога и ещё одна чашка, полная, нетронутая.
Отец смотрел на пустой стул напротив и говорил. Тихо, спокойно, будто в самом деле с кем-то разговаривал.
— ...а я и не знал, что ты так любишь вишню. Всегда думал — яблоки. А ты, оказывается, вишню. Помнишь, как мы в том году варенье варили? Ты ещё сказала, что вишня в этом году кислая. А я говорю — кислая, зато своя. А ты смеялась...
У Елены подкосились ноги. Она прислонилась к стене, чтобы не упасть, и прижала ладонь ко рту, чтобы не закричать. Отец разговаривал с мамой. С её пустым стулом. С тем самым местом, где она всегда сидела сорок пять лет подряд.
— ...Ванька наш вырос, — продолжал отец. — Вон какой длинный, в тебя пошёл. Ты тоже худющая была, пока я тебя не откормил. А Ленка вся в слезах ходит, я вижу. Ты уж там присмотри за ней, ладно? А то я тут... не очень...
Он замолчал, взял свою чашку, отпил глоток. Поставил обратно и снова уставился на пустой стул.
— Ты приходи, — сказал он вдруг громче. — Я жду. Не уходи надолго.
Елена не выдержала. Она вошла в кухню, стараясь ступать громко, чтобы отец услышал и не испугался.
— Пап, — сказала она дрожащим голосом. — Ты чего не спишь?
Николай Иванович медленно повернул голову, посмотрел на неё. Взгляд был чистым, спокойным, почти радостным.
— Лена, — сказал он. — А я тут с мамой разговаривал. Она приходила.
Елена села напротив, на мамин стул. Дерево было холодным, будто на нём никто никогда не сидел.
— Пап, — осторожно начала она. — Мамы нет. Ты понимаешь? Нет. Её не может быть здесь.
Отец посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Потом перевёл глаза на пустой стул, потом снова на Елену.
— Была, — сказал он упрямо как ребёнок. — Я с ней разговаривал. Она пирог твой хвалила. Сказала, что такой же, как у неё, получается. Только соли чуть-чуть переложила. На кончике ножа.
У Елены перехватило дыхание. Она действительно пересолила пирог. Чуть-чуть, самую малость. Мама всегда солила тесто "на глаз", а она привыкла мерить ложками. Но откуда отец мог знать? Он же не пробовал пирог. Он вообще за столом ничего не ел.
— Пап, — прошептала она. — Ты это... правда её видел?
— Не видел, — отец покачал головой. — Чувствовал. Сидел тут, смотрел в окно, а потом воздух зашевелился. И запах. Ты не поверишь, Лена, запах её духов. Помнишь, она всегда "Красной Москвой" пользовалась? Дешёвые, говорила, а люблю. И запах пошёл. Я как почуял, сразу понял — она.
Елена почувствовала, как по спине снова побежали мурашки. Тот самый холодок, уже знакомый, но теперь он не пугал, а странно успокаивал.
— И часто она приходит? — спросила она тихо.
— Каждую ночь, — просто ответил отец. — Как стемнеет, я на кухню иду, чай ставлю. Она садится напротив, и мы разговариваем. Про всё. Про вас, про Ваньку, про погоду. Она говорит, что там у неё хорошо, тепло, и чтобы я не спешил. Успею ещё, говорит. Ты пока поживи, за детьми присмотри.
Елена смотрела на отца и не узнавала его. Перед ней сидел не тот застывший, молчаливый старик, который целыми днями смотрел в стену. Перед ней был живой человек. Глаза его блестели, щёки чуть порозовели, даже руки не лежали мёртвым грузом, а спокойно лежали на столе, расслабленные.
— Пап, а почему ты днём молчишь? — спросила она. — Если тебе легче с ней говорить, почему при нас молчишь?
Отец вздохнул тяжело, глубоко.
— А при вас как? — сказал он. — Вы же не поймёте. Вы сразу: к врачу надо, это не нормально, крыша едет. А она понимает. Всегда понимала.
Елена опустила голову. Он был прав. Абсолютно прав. Если бы она застала его за разговором с пустотой, она бы первым делом подумала про деменцию, про таблетки. А он просто жил так, как мог. Он нашёл способ оставаться с мамой, потому что без неё жизнь потеряла смысл.
— А сегодня почему заговорил? — спросила она. — При всех?
— Сегодня вы дрались, — отец покачал головой. — Как чужие. Она расстроилась. Говорит, сходи, скажи им, чтобы перестали. Не для того я вас рожала, не для того ночей не спала, чтобы вы друг на друга орали. Я и пошёл.
Друзья, подпишитесь на канал «Мистика Реальности», если вы тоже верите, что любовь сильнее смерти. Здесь мы рассказываем истории о том, как тонка грань между мирами. Нажимайте на кнопку «Подписаться» — будет тепло, трогательно и очень жизненно.
Они сидели на кухне до двух ночи. Отец рассказывал — впервые за полгода. О том, как мама приходит к нему каждую ночь. О чём они говорят. О том, что она просила передать детям. И чем дольше он говорил, тем больше Елена понимала: это не безумие. Это любовь. Огромная, сорокапятилетняя любовь, которая не захотела заканчиваться со смертью.
— Она говорит, что ты себя винишь, — сказал отец под утро. — Что ты не попрощалась. А она говорит — глупая, я и так знала, что ты меня любишь. Я всегда знала.
Елена разрыдалась. Впервые за полгода она плакала не тихо, в подушку, а в голос, навзрыд как ребёнок. Отец подошёл к ней, обнял своими большими, дрожащими руками и гладил по голове, как в детстве.
— Ну тихо, тихо, дочка, — приговаривал он. — Всё хорошо. Она здесь. Она всегда здесь будет.
Утром Елена проснулась с опухшими глазами, но с удивительным чувством покоя внутри. Она вышла на кухню — отец сидел за столом, перед ним стояла чашка чая и тарелка с пирогом. Он смотрел на пустой стул напротив и улыбался.
— Доброе утро, пап, — сказала Елена.
— Доброе, дочка, — ответил он. И добавил, кивнув на пустой стул: — Мама говорит, чайник закипел. Пора завтракать.
И Елена вдруг отчётливо, ясно, до дрожи в коленях почувствовала запах. Тонкий, едва уловимый аромат "Красной Москвы". Тех самых дешёвых духов, которые мама любила всю жизнь.
Она не обернулась. Просто села за стол рядом с отцом, налила себе чаю и улыбнулась пустоте напротив.
— Здравствуй, мам, — сказала она тихо. — Я так по тебе скучаю.
В ответ где-то далеко-далеко, за окном, закричал петух. И Елене показалось, что это мамин голос ответил ей.
В полдень пришло сообщение от Михаила: «Как вы там? Отец как?» Елена долго смотрела на экран, не зная, что ответить. Написать правду? Что отец по ночам разговаривает с пустотой, а она сама готова поверить, что это не безумие, а чудо?
Она набрала: «Нормально. Отец разговорился. Всё хорошо». Отправила и убрала телефон.
Пусть Миша думает что хочет. Она больше не будет ничего объяснять. Потому что некоторые вещи нельзя объяснить — в них можно только верить.
Вечером, когда стемнело, Елена сама накрыла на кухне. Две чашки, два куска пирога, две ложки.
— Ты садись, пап, — сказала она. — А я пока к Ивану схожу, проверю, как он там.
Она вышла из кухни, но у двери остановилась и оглянулась. Отец сидел за столом и смотрел на пустой стул с такой любовью и нежностью, что у Елены защипало в глазах.
— Мам, — прошептала она, глядя в темноту коридора. — Ты уж присмотри там за ним. И за нами всеми. Мы без тебя совсем потерялись.
И в ответ по дому прошёл лёгкий, тёплый ветерок. Откуда ему взяться в закрытом доме? Но он прошёл, чуть шевельнул занавески на кухне и исчез.
Елена улыбнулась и пошла к сыну.
Подписывайтесь и комментируйте, продолжение следует в четвертой главе Там, где кончается одиночество
Верите ли вы, что наши ушедшие близкие могут приходить к нам? Не во сне, а вот так — садиться напротив и пить чай? Бывало такое? Расскажите, очень важно.