Глава 2 Чужие среди своих
Шум подъехавшей машины Елена услышала за полквартала. В деревне каждый звук разносится далеко, не то что в городе, где всё тонет в гуле моторов и сигнализации. Она выглянула в окно и увидела знакомый серебристый седан, аккуратно паркующийся у покосившегося штакетника. Из машины сначала выпорхнула Света — яркая, в алом пальто, которое горело на фоне серого ноябрьского пейзажа, как сигнальный огонь. Потом неторопливо выбрался Михаил, хлопнул дверцей, поправил очки и оглядел отчий дом с таким выражением, будто приехал на инспекцию заброшенного объекта.
— Приехали, — сказала Елена сама себе, вытирая руки о фартук. Сердце почему-то забилось быстрее. Она не видела брата почти год. Созванивались редко, по праздникам. Миша всегда был занят — работа, семья, ипотека, отчёты. Он делал карьеру, а она просто жила. Между этими понятиями пролегла пропасть.
Иван, услышав шум, тоже подошёл к окну.
— Дядька приехал, — констатировал он без особой радости. — И эта... с ним.
— Света, — поправила Елена. — Тётя Света.
— Ага, — буркнул Иван и снова натянул наушники на уши, демонстративно отгораживаясь от мира.
— Вань, ну встреть людей, — попросила Елена, но сын уже ушёл в свою комнату — бывшую детскую Миши, где на стенах до сих пор висели старые постеры рок-групп девяностых.
Елена вздохнула, сняла фартук, поправила волосы перед мутным старым зеркалом в прихожей и вышла на крыльцо.
— Ленка! — Михаил уже поднимался по скрипучим ступенькам. Он чмокнул её в щеку сухими, холодными губами и тут же отстранился, будто выполнил обязательную программу. — Ну, как ты? Как отец?
— Здравствуй, Миш, — Елена задержала руку на его плече на секунду дольше, чем он хотел. Ей вдруг отчаянно захотелось, чтобы брат обнял её по-настоящему, как в детстве, когда они вместе бегали на речку и он защищал её от местных мальчишек. Но тот Миша остался где-то там, в прошлом, вместе с мамой. — Проходите. Отец... сам увидишь.
Света влетела в дом, как вихрь, наполнив прихожую запахом резких духов, городского шума и искусственной бодрости.
— Леночка, здравствуй, дорогая! — защебетала она, обнимая Елену с излишней театральностью. — Ну как вы тут? Как добирались? Мы еле вырвались, представляешь? Миша до последнего отчёты дописывал, я уж думала, никуда не поедем. А тут такая благодать! Воздух! Тишина! Прелесть!
Тишина, о которой говорила Света, стояла в доме мёртвая. И её бойкий голос врезался в эту тишину, как нож в масло — слишком легко, слишком чужеродно. Елена поймала себя на мысли, что хочет, чтобы Света замолчала. Хотя бы на минуту. Хотя бы для того, чтобы можно было снова услышать этот странный, звенящий покой, который стоял здесь до их приезда.
— Проходите на кухню, — Елена забрала у Светы огромный торт в пластиковой коробке. — Чай будем пить. Я как раз пирог испекла.
— Ой, торт! — Света всплеснула руками. — Это я в той пекарне купила, ну, помнишь, Миша, где мы всегда за углом берём? Там такая выпечка — пальчики оближешь!
Елена замерла с коробкой в руках. Та пекарня. За углом их городской квартиры. Мама, когда приезжала к ним в гости, всегда заходила именно туда. Говорила, что там хлеб, как в детстве, настоящий, с хрустящей корочкой. Она специально ехала через полгорода, чтобы купить этот хлеб. А потом сидела на кухне, отламывала кусок горячей горбушки и приговаривала: «Вот такой хлеб у нас в деревне был, когда я маленькая была. Нынче такого не найдешь».
Света не могла знать, что это было мамино место. Просто совпадение. Просто случайность.
Но по спине снова пробежал знакомый холодок. Тонкая, ледяная ниточка связала её с тем невидимым, что уже второй раз за день напоминало о себе.
Слишком много совпадений для одного дня, — подумала Елена, ставя торт на стол. Сначала эхо в песне, теперь это. Мам, это ты? Ты хочешь, чтобы я поняла? Чтобы я что-то сделала?
Она прислушалась к себе. Тишина. Только Света продолжает щебетать на кухне, раскладывая привезённые гостинцы.
Друзья, если вы замечали в своей жизни такие странные совпадения, которые невозможно объяснить логикой — ставьте лайк и подписывайтесь на канал «Мистика Реальности». Здесь мы верим, что случайности не случайны. Будем искать знаки вместе. Здесь каждая мелочь может оказаться голосом того, кто нас любит.
— А где отец? — Михаил уже сидел за столом, барабаня пальцами по клеёнке. Привычка, которая всегда бесила Елену. Он никогда не мог сидеть спокойно, вечно что-то перебирал, стучал, вертел в руках. В детстве мать говорила: «Миша, уйми руки, не верти всё подряд». А он не мог. И сейчас не мог.
— В комнате, — Елена кивнула в сторону гостиной. — Он сейчас... не очень разговорчивый.
— Как всегда, — хмыкнул Михаил, поднимаясь. — Пойду, поздороваюсь.
Он вышел из кухни, и Елена услышала, как скрипнула дверь гостиной. Потом голос брата — бодрый, громкий, чуть нарочитый: «Здорово, бать! Как жизнь молодая?». И тишина в ответ. Долгая, тягучая тишина, после которой Миша заговорил снова, но уже тише, без прежней бравады. Елена не разбирала слов, но по интонациям поняла: брат пытается достучаться до отца и не может. Как в стену лбом.
Она вдруг остро, до физической боли, пожалела его. Миша тоже терял маму. Миша тоже приехал в дом, где всё о ней напоминает. Просто он не умеет это показывать. Никогда не умел.
Света тем временем хозяйничала на кухне — открывала шкафчики, заглядывала в кастрюли, трогала занавески. Казалось, ей физически необходимо было всё потрогать, изучить, оценить.
— А у вас тут мило, — сказала она, проводя пальцем по подоконнику и незаметно вытирая пыль о салфетку. — Старина, конечно, но есть свой шарм. Деревенский такой колорит. Я Мише говорю: может, купим домик в деревне? Шашлыки, природа... Но он же ни за что не согласится. Ему лишь бы в офисе сидеть.
— Здесь вырос Миша, — тихо сказала Елена. Ей хотелось добавить: «Здесь прошло наше детство, здесь каждая вещь хранит память, это не просто "деревенский колорит", это наш дом». Но она промолчала. Зачем объяснять? Света всё равно не поймёт.
— Ах да, да, конечно, — Света отмахнулась, будто детство мужа было чем-то несущественным, забавным анекдотом из прошлого. — Слушай, а фотографии старые у вас есть? Я обожаю смотреть старые фотографии. Там такие причёски, такие наряды! Умора.
Она засмеялась, и смех её прозвучал слишком громко для этого дома. Елена молча указала на сервант. Света кинулась к нему, как ребёнок к новогодним подаркам, и принялась перебирать старые снимки, комментируя каждый.
— Ой, смотри, это вы с Мишей? Маленькие какие! А это кто? Бабушка? Какое платье смешное! Ой, а здесь вы на море? Это где?
Елена подошла ближе. На старой, выцветшей фотографии стояла её мама — молодая, лет двадцати, с длинной косой, перекинутой через плечо. Она улыбалась той самой улыбкой, которую Елена помнила с детства. Такой улыбкой умеют улыбаться только те, кто действительно счастлив. Фотография была чёрно-белой, но Елена знала: глаза у мамы были синие-синие, как васильки в поле.
— Это мама, — сказала Елена, и голос её дрогнул. — Моя и Мишина мама.
— Ой, — Света на секунду смутилась, но быстро взяла себя в руки. — Красивая. А сейчас где она?
Елена посмотрела на невестку долгим, тяжёлым взглядом. Внутри что-то оборвалось. Как она может не помнить? Как можно забыть такое?
— Света, мамы нет уже полгода. Мы на поминки собирались, ты разве не помнишь? Я тебе сама звонила, договаривались, когда приедете. Ты сказала, что Миша в командировке, а ты с детьми.
Света замерла с фотографией в руках. Лицо её вытянулось, потом покрылось красными пятнами — некрасивыми, пятнистыми как сыпь. Губы задрожали.
— О Господи, Лена, прости, ради Бога! — затараторила она, замахала свободной рукой. — Я совсем из головы выкинула. Год такой тяжёлый, столько всего навалилось — работа, дети, ремонт, Мишины отчёты... Я не хотела, честное слово, не хотела... У меня просто в голове не укладывается, что её нет. Она же всегда была... такая живая...
— Забудь, — Елена взяла у неё фотографию и аккуратно положила обратно в сервант. — Откуда тебе помнить. Ты её почти не знала.
Она сказала это без злости, без упрёка. Просто констатировала факт. Света появилась в их семье лет восемь назад, когда мама уже болела, когда силы её были уже не те. Они виделись несколько раз на праздниках, говорили о погоде, о детях. Настоящей близости не случилось. Да и откуда ей взяться?
Повисла неловкая пауза. Света стояла посреди кухни, не зная, куда деть руки — то поправляла волосы, то теребила пуговицу пальто, то сжимала в кулак край юбки. Впервые за вечер она молчала и не пыталась заполнить тишину болтовнёй. И в этой тишине стало слышно, как тикают старые настенные часы в коридоре. Размеренно, неумолимо, отсчитывая секунды чужой жизни.
В гостиной послышались шаги. Вернулся Михаил. Лицо у него было странное — растерянное, злое, виноватое одновременно. Таким Елена не видела брата никогда.
— Он вообще не разговаривает, — сказал он, садясь за стол и снимая очки. Протёр их, хотя стёкла были чистыми. — Я ему про Москву, про работу, про внука — ноль эмоций. Смотрит в стену и молчит. Я про маму спросил — даже бровью не повёл. Лен, это нормально? Может, его к врачу показать?
— А ты думал, он тебе плясать будет? — Елена вдруг почувствовала, как внутри закипает раздражение. Горячее, колючее, почти физическое. — Мамы полгода нет. А он с ней сорок пять лет прожил. Каждый день. Каждую ночь. Ты приезжаешь раз в месяц, звонишь раз в полгода и удивляешься, что отец с тобой не хочет говорить? А о чём ему с тобой говорить? Ты его жизнь не знаешь. Ты в ней не участвуешь.
— О, началось! — Михаил вскинул руки, надел очки обратно резким движением. — Сразу я виноват. А ты, значит, святая? Ты вообще в другой город сбежала, бросила их тут! Я хоть рядом был, приезжал, когда мог!
— Когда мог? — Елена встала из-за стола, оперлась руками о столешницу. — Раз в месяц заскочить на полчаса — это ты называешь «был рядом»? Я звонила каждый день! Я маму по врачам возила, когда ты отчёты писал! Я деньги присылала на лекарства, когда ты ремонт в ванной затеял! Не смей мне говорить про «рядом»! Я не бросала, я замуж вышла! Это разные вещи!
— Какая разница? Результат один — они тут вдвоём остались, а мы по городам разлетелись! — Миша тоже встал, его лицо покраснело, на лбу вздулась вена. — И не надо мне про деньги! Я тоже присылал! Просто ты всегда была любимицей, ты всегда была права, а я вечно крайний!
— Хватит! — голос Елены прозвучал резко, хлёстко как пощёчина. Она сама не ожидала от себя такого крика. — Не смей. Не смей при ней. При маме.
Она осеклась. В комнате стало тихо. Так тихо, что слышно было, как за окном воробей чирикнул и улетел. Света замерла у серванта, прижав руки к груди, как испуганная птица. Иван, услышавший крик из своей комнаты, приоткрыл дверь и выглядывал в щёлку — глаза его были круглыми, испуганными.
И в этой звенящей тишине из гостиной донёсся звук. Скрип половиц. Медленные, шаркающие шаги. Кто-то шёл по коридору, тяжело опираясь на стену.
В дверях кухни появился Николай Иванович.
Он стоял, держась за косяк обеими руками, и смотрел на них — на своих детей, которые только что кричали друг на друга, забыв, где они и зачем приехали. Взгляд его был странно осмысленным. Он переводил глаза с Елены на Михаила, с Михаила на Свету, потом на дверь, за которой прятался Иван. И вдруг его губы шевельнулись. Медленно, с трудом, будто он забыл, как это делается.
— Тихо вы... — сказал он сиплым, простуженным голосом, в котором прорезалась знакомая, отеческая строгость. — Мать спит. Разбудите.
Все замерли. Света побледнела так, что даже помада на губах стала казаться неестественно яркой. У Михаила отвисла челюсть, он переводил взгляд с отца на сестру и обратно. А Елена почувствовала, как по спине снова пробежал холодок — тот самый, уже знакомый, ледяной, от которого волосы на затылке шевелятся.
— Пап... — начала она осторожно, стараясь, чтобы голос не дрожал. Сделала шаг к нему. — Пап, мамы нет. Ты дома один. Мы приехали, Миша, я, Ваня. Помнишь?
Николай Иванович посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. В глазах его мелькнуло что-то — узнавание? Боль? Потом взгляд погас, ушёл в себя. Он перевёл глаза на фотографию прабабушки на стене, потом на сервант, где лежали снимки. Задержался взглядом на маминой фотографии, которую Елена только что убрала. И так же медленно, как пришёл, развернулся и ушёл обратно в гостиную. Только половицы скрипели под его ногами.
— Охренеть, — выдохнул Иван из-за двери. Громко, испуганно. Таким голосом говорят, когда видят что-то по-настоящему страшное.
Света всхлипнула и села на табуретку, прижимая руки к груди. Она мелко дрожала, зубы её постукивали.
— Лена, — сказала она дрожащим, срывающимся голосом. — А дом у вас... ничего странного не происходит? Мне тут с самого входа не по себе. Как будто смотрит кто-то. Я думала — показалось. А теперь... он сказал «мать спит»...
Елена молчала. Она думала о том же. О холодке между лопаток. Об эхе маминой песни утром. О совпадении с пекарней. О том, как фикус на подоконнике, который умирал несколько месяцев, сегодня утром вдруг выбросил новый зелёный листок — маленький, но живой. И о том, как отец только что сказал: «Мать спит». Не «мама», не «ваша мать», а просто — «мать». Так он называл её только при жизни.
Михаил подошёл к сестре, обнял её за плечи. Руки его дрожали.
— Лен, может, правда врача вызвать? — спросил он тихо, совсем не так, как кричал минуту назад. — Может, у него крыша едет? Или это деменция?
— Не знаю, Миш, — Елена прижалась к брату, и они стояли так посреди кухни, забыв про ссору. — Не знаю я ничего.
— Может, ему показалось? — подала голос Света. — Ну, спросонья? Он же спал, наверное.
— Он не спал, — тихо сказал Иван, выходя из своей комнаты. — Я слышал, он в кресле сидел и смотрел на стену. Он вообще не спит, кажется.
Они просидели за столом ещё часа два, но разговор не клеился. Света больше не пыталась шутить и щебетать — она сидела тихо, пила чай маленькими глотками и то и дело оглядывалась на дверь. Михаил мрачно смотрел в телефон, но Елена видела, что он не читает, просто водит пальцем по экрану, чтобы занять руки. Елена собирала посуду, мыла её, вытирала и краем глаза следила за дверью в гостиную. Там было тихо. Слишком тихо. Ни звука, ни скрипа, ни вздоха.
Когда стемнело окончательно и за окнами стало черно, Михаил со Светой засобирались. Сослались на то, что завтра на работу, а дорога дальняя, почти триста километров, по ноябрьской темноте ехать не хочется. На прощание Миша обнял сестру крепче, чем при встрече, по-настоящему, прижал к себе и долго не отпускал.
— Ты это... — шепнул он ей в ухо. — Присматривай тут. Если что — звони сразу, в любое время. Я приеду.
— Приедешь? — Елена горько усмехнулась, но в голосе не было злости. Только усталость. — Раз в полгода?
Миша ничего не ответил. Только очки поправил, хотя они и так сидели хорошо, и быстро пошёл к машине, не оглядываясь. Света побежала за ним, цокая каблуками по деревянным ступенькам. Хлопнула дверца седана, завёлся мотор, фары выхватили из темноты мокрые стволы яблонь. Машина уехала, и тишина снова накрыла дом, как тёплое, тяжёлое одеяло.
Елена вернулась в кухню. Иван уже сидел в телефоне в своей комнате — сквозь неплотно прикрытую дверь было видно синеватое свечение экрана. Отец, судя по тишине, по-прежнему сидел в кресле. Елена подошла к серванту, открыла его и достала ту самую мамину фотографию, которую показывала Свете. Молодая женщина с длинной косой улыбалась ей с выцветшего снимка.
— Мам, — прошептала Елена, глядя на знакомые черты. Губы её дрожали, слёзы катились по щекам, падали на стекло, и ей казалось, что мама сейчас отряхнётся и скажет: «Ну что ты, глупая, чего плачешь?». — Что мне делать? Как мне до него достучаться? Он тебя зовёт, мам. Он там, с тобой, а мы тут — чужие.
Ответа не было. Только ветер за окном качнул старую яблоню, и ветка скребанула по стеклу длинно, тоскливо, словно кто-то пытался войти. Словно просился в тепло.
Елена вздрогнула и перекрестилась по привычке, которой у неё никогда не было. Рука сама сделала движение, будто кто-то другой водил ею.
Она поставила фотографию на место, закрыла сервант и пошла проверить отца. Николай Иванович сидел в кресле, глядя на стену. Увидев дочь, он медленно повернул голову и посмотрел на неё. Взгляд его был чистым, ясным, почти прежним.
— Лена, — сказал он тихо. — Ты маме звонила? Она задерживается что-то.
И сердце Елены сжалось в тугой, холодный комок.
Подписывайтесь и комментируйте, продолжение следует в третьей главе Голоса в тишине
Бывало ли в вашей семье, что пожилые родственники начинали говорить так, будто умершие всё ещё рядом? Как вы на это реагировали? Звали врача или прислушивались к их словам? И ещё один вопрос, самый важный: почему общее горе вместо того, чтобы объединять, часто делает нас чужими друг другу?