Глава 1 Птица в окно
Птица билась в оконное стекло кухни отчаянно, почти неживым стуком.
Я замерла с мокрыми от теста руками, глядя, как маленькое тельце бьётся о прозрачную преграду, не понимая, почему небо вдруг стало твёрдым.
— Кыш! — прошептала я, стукнув ладонью по раме.
Синица вздрогнула, сорвалась с подоконника и исчезла в ветвях старой яблони. А я всё стояла, чувствуя, как противно холодеет спина. К чему это? К худу? Бабушка моя всегда говорила: птица в окно — весть. Хорошая или плохая — уж как примешь.
— Ань, ты там уснула? Пироги подгорят! — голос свекрови ворвался в кухню вместе с запахом её духов, тяжёлым, сладким, от которого у меня всегда начинала болеть голова.
— Всё готово, Галина Ивановна, — ответила я, опуская глаза.
Десять лет замужем. Десять лет я называю её по имени-отчеству, хотя она просила «мамой». Не смогла. Язык не поворачивался. Чужие люди в загсе расписывают, а мать — она или есть, или её нет. Моя мама умерла, когда мне было двадцать. А эта... эта была чужой. Всегда.
Я достала из духовки последний пирог с капустой — румяный, пышный, точно такой, как она учила. Галина Ивановна стояла в дверях кухни, скрестив руки на груди, и смотрела на меня тяжёлым взглядом.
— Что за фартук надела? У тебя другого нет? — спросила она, кривя губы. — И причешись. Гости скоро. Стыдно же, вся растрёпанная.
Я машинально поправила выбившуюся прядь. Седина уже густо мешалась с тёмными волосами, и я давно перестала её закрашивать. А зачем? Игорь говорит, ему нравится. Но свекрови — нет.
— И скатерть постели ту, праздничную, что я дарила. В шкафу, на антресолях. Только осторожно, она дорогая, не испачкай.
— Хорошо.
Я кивнула и пошла в комнату, чувствуя спиной её взгляд. Тяжёлый, как каменная плита. Десять лет этот взгляд давит на плечи, десять лет я ношу его, как крест, который сама на себя взвалила. А всё из-за любви. Из-за Игоря.
В гостиной уже накрывали стол. Игорь, мой муж, сутулясь больше обычного, передвигал стулья, подчиняясь коротким указаниям матери. Он поймал мой взгляд и виновато улыбнулся, словно извиняясь. Я улыбнулась в ответ — тоже виновато. Мы оба виноваты. Перед ней. Перед собой. Друг перед другом.
— Гости приедут к пяти, — Галина Ивановна вошла следом и встала в центр комнаты, оглядывая обстановку, как полководец поле боя. — Тётя Клава уже в пути, Ленка твоя сказала, что будет, Николай Петрович обещал зайти. Все приличные люди. Так что, Аня, ты уж постарайся. Не подведи.
— Я постараюсь, — тихо ответила я, доставая из шкафа ту самую скатерть.
Тяжёлая, с золотым шитьём. Подарок на свадьбу. От Галины Ивановны. Она тогда сказала: «Чтоб не стыдно было перед людьми». И я вдруг вспомнила тот день отчётливо, до мурашек. Свадьба, гости, улыбки. А вечером, когда все разошлись, она зашла в нашу маленькую квартирку и спросила при Игоре:
«Кольцо моё где? Фамильное. Я его в шкатулку положила, а ты крутилась там. Верни по-хорошему».
Я тогда онемела. Стояла в свадебном платье, сжимая в руках этот фартук, и не могла вымолвить ни слова. А она смотрела на меня с брезгливостью, будто на нашкодившую кошку.
«Мам, ты чего? — Игорь побледнел. — Аня не брала».
«А кто брал? Чужие здесь были? Или я сама потеряла?» — она развернулась и ушла, хлопнув дверью.
Игорь утешал меня, говорил, что кольцо найдётся. А я проплакала всю ночь. Чувство было такое, будто меня украли. Не кольцо, а меня. Забрали что-то важное, чистое, что во мне было. И никогда не вернули.
Кольцо нашлось через три дня. В её же шкатулке, под бархатной подкладкой. Она тогда просто сказала: «Ну, бывает». Даже не извинилась. А я уже поняла: это не случайность. Это приговор. Я теперь навечно та, которая могла украсть. И это клеймо не смыть.
Я разложила скатерть на столе, разгладила каждую складочку, а руки дрожали.
Гости начали собираться около пяти. Первой пришла тётя Клава, сестра свекрови — маленькая, сухонькая, в нарядном платочке. Она обняла меня в прихожей и шепнула на ухо:
— Держись, дочка. Бог терпел и нам велел.
Я только кивнула, чувствуя, как сжимается горло.
Потом заявилась Ленка, подруга детства. Шумная, яркая, с огромным букетом роз. Она чмокнула меня в щёку и громко спросила:
— Ну что, подруга, держишь удар? Я твоей свекрови такой подарок купила! — и засмеялась.
Последним пришёл Николай Петрович, сосед. Суровый, с густым басом, он молча пожал руку Игорю, кивнул мне и сел в угол, наблюдая за происходящим с непонятным выражением.
К шести стол ломился от яств. Мои пироги, маринованные грибы, купленные в супермаркете деликатесы, салаты, нарезки. Галина Ивановна сияла во главе стола в ярко-красном платье, с крупными бусами на шее. Она принимала поздравления, целовалась с гостями и то и дело бросала в мою сторону короткие взгляды — проверяла, на месте ли.
Я была на месте. Я разливала чай, подкладывала закуски, улыбалась. Улыбка застыла на лице как маска. Десять лет я её носила, и теперь казалось, что сними я её — и лица под ней не окажется. Только пустота.
— А ну-ка, наливайте! — загудел Николай Петрович, поднимая рюмку. — Первый тост за именинницу!
Все зашумели, задвигали стульями. Галина Ивановна встала, поправила причёску и обвела стол торжествующим взглядом.
— Спасибо, дорогие мои, что пришли, — начала она, и голос её, привычно-командный, заполнил всю комнату. — Спасибо за поздравления, за подарки. И, конечно, спасибо моим родным.
Она повернулась к нам с Игорем. Игорь замер, сжимая в руках вилку. Я почувствовала, как холодеют пальцы.
— Сынок у меня — золото, — продолжала свекровь, улыбаясь, но глаза оставались холодными, изучающими. — Помощник, заботливый. Женился вот... А сноха у меня — отдельная песня. Золотая сноха. Что ни скажешь — всё стерпит, что ни попросишь — всё сделает. Десять лет — и ни разу поперёк слова не сказала. Я даже думаю: идеальная! — она рассмеялась, и гости засмеялись следом, неловко, кто-то захлопал.
— За здоровье именинницы! — крикнула Ленка, пытаясь перебить повисшую в воздухе неловкость.
— За здоровье! — подхватили гости.
А я стояла, чувствуя, как земля уходит из-под ног. «Всё стерпит». Она сказала это вслух. При всех. Десять лет терпения, десять лет унижений, десять лет молчания — она назвала это моим достоинством. Моим единственным достоинством. Ни ум, ни доброту, ни заботу. А то, что я умею молчать и глотать обиды.
Игорь посмотрел на меня виновато. Ленка сжала под столом мою руку. Тётя Клава вздохнула и перекрестилась мелко, незаметно.
А я вдруг услышала звук. Откуда-то из угла комнаты, где стоял старый бабушкин сервант с хрусталём, донёсся треск, а потом — низкий, вибрирующий вздох. Будто кто-то невидимый выдохнул, устало, обречённо.
— Это что? — вздрогнула Ленка. — Магнитофон, что ли, старый включился?
— Да выключен он сто лет, — отмахнулся Игорь, но тоже побледнел.
Все на секунду замолчали прислушиваясь. А я смотрела на сервант и видела своё отражение в стекле. Чужое лицо, чужие глаза. И вдруг подумала: а ведь бабушка моя, царствие ей небесное, тоже так вздыхала. Когда сил уже не было, а надо было терпеть. Я тогда маленькая была и не понимала. А теперь поняла.
Гости быстро забыли о странном звуке — Ленка включила музыку с телефона, Николай Петрович начал рассказывать охотничьи байки, тётя Клава завела разговор с соседкой о рассаде. Только я всё слышала этот вздох. Он стоял в ушах как эхо.
Я разносила чай, подкладывала на тарелки пироги, улыбалась, кивала. А внутри что-то нарастало. Тяжёлое, горячее. Я пыталась его удержать, затолкать обратно, в ту самую яму, где лежали десять лет молчания. Но оно росло.
— Ань, пирог у тебя сегодня суховат, — донёсся до меня голос свекрови. Она жевала, морщась, и смотрела на меня с укором. — Тесто перестояло, наверное. Я же говорила: не передержи в тепле.
— Ты чего придираешься? — вдруг подал голос Николай Петрович. — Нормальный пирог. Вкусный.
Галина Ивановна поджала губы, но замолчала. А я стояла у серванта, сжимая в руках чашку, и смотрела на фотографии. Вот Игорь и я на свадьбе. Молодые, счастливые, глупые. Вот свекровь с подругами. Вот бабушка — её портрет в рамке с вышитым полотенцем. Она смотрит с фото так, будто спрашивает: «Ну что, внучка, долго ещё?»
— А вот мне интересно, — снова заговорила свекровь, обращаясь теперь к Николаю Петровичу, — как это молодые сейчас женятся. Всё не так, всё не эдак. Я своему Игорю сколько говорила: приглядись, не спеши. А он влюбился — и всё тут. А она, — кивок в мою сторону, — из простой семьи, без приданого. Ну да ладно, любовь зла. Главное, что послушная.
Вы знаете, дорогие читатели, я очень редко делюсь такими личными историями. Но на канале «Мистика реальности» мы собираем именно такие откровения — когда жизнь вдруг поворачивается той стороной, где быль переплетается с чудом, а молчание становится громче слов. Подпишитесь, чтобы не пропустить продолжение этой истории. Поверьте, самое страшное и самое освобождающее — впереди.
— Галина Ивановна, — тихо сказала я.
Голос прозвучал хрипло,не знакомо. Я сама не поняла, зачем открыла рот. Просто внутри что-то щёлкнуло. Как затвор у фотоаппарата. Или как курок у ружья.
— Чего тебе? — она обернулась, удивлённая, что я вообще заговорила.
Все за столом затихли. Ленка убрала музыку. Игорь побледнел так, что стал похож на мел. Тётя Клава замерла с ложкой у рта.
Я поставила чашку на сервант. Повернулась к столу. Посмотрела на свекровь. И вдруг поняла: страха нет. Совсем. Только пустота внутри, которая вдруг наполнилась странным, ледяным спокойствием.
— Галина Ивановна, — повторила я. — А давайте я вам напомню, с чего всё началось. Десять лет назад.
Она нахмурилась, не понимая.
— С кольца, — сказала я. — С фамильного кольца, которое вы потеряли сами. А обвинили меня.
В комнате стало так тихо, что я услышала, как тикают часы на стене. Тик-так. Тик-так. Секунды падали в эту тишину, как камни в воду.
Галина Ивановна побледнела. Яркая помада на её лице стала казаться кровавым пятном.
— Ты что мелешь? — голос её дрогнул. — При гостях!
— А при гостях вы только что сказали, что я десять лет молчу, — ответила я, чувствуя, как голос набирает силу. — Я и молчала. Десять лет. А вы — молчали. Потому что знали правду. Кольцо нашлось в вашей шкатулке. Через три дня. Под подкладкой. Вы сами его туда положили? Или оно само закатилось?
Игорь уронил вилку. Звук упавшего металла прозвучал оглушительно громко.
— Аня, — прошептал он. — Аня, не надо...
— Надо, — я покачала головой. — Надо, Игорь. Десять лет она называла меня воровкой. Молча. Взглядом. Намёками. А сегодня вслух сказала, какая я хорошая. Потому что молчу. А если я заговорю? Что тогда?
Я перевела взгляд на свекровь. Она сидела, вцепившись в край стола, побелевшими пальцами.
— Вы извиниться должны были, — сказала я тихо. — Тогда, десять лет назад. Сказать: «Прости, Аня, ошиблась». И всё. И жизнь бы по-другому пошла. А вы молчали. И я молчала. А теперь — всё.
Я разжала пальцы. Чашка, которую я всё ещё держала в руке, упала на пол и разлетелась на мелкие осколки. Белый фарфор брызнул во все стороны как соль.
— Чашку разбила, — сказала я, глядя на осколки. — К счастью.
И вышла из комнаты.
В кухне я прислонилась спиной к холодной стене и закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали, а в ушах стоял звон. Я ждала, что сейчас ворвётся свекровь с криками, или Игорь, или все вместе. Но было тихо.
Потом из гостиной донёсся голос тёти Клавы:
— Ну чего сидим? Наливай, Николай, за правду.
И вдруг я рассмеялась. Тихо, сквозь слёзы, прижимая ладони к лицу. Десять лет. Десять лет я ждала этого момента. И не знала, что он будет таким — тихим и пустым.
Подписывайтесь и комментируйте...
Знаете это чувство, когда внутри всё кипит, а снаружи — тишина? Десять лет я была «золотой снохой» — удобной, молчаливой, правильной. А сегодня что-то сломалось. Может, та птица в окно, а может, тот странный вздох из пустого сервера. И я сказала. Всё сказала. А вы могли бы десять лет молчать, если б вас незаслуженно обидели? Или сказали бы сразу?