Глава 1. Двадцать пять лет тишины
Они сидели на лавке ровно в три часа. Каждый день. Как по расписанию.
Дед Сидорыч носил рыжую ушанку. Он не снимал её даже в мае. Петрович крутил в пальцах лотерейный билет «Спортлото». Вадик был молодым только по прозвищу — на вид ему давно перевалило за шестьдесят. Но все звали его молодым по привычке, потому что когда-то, лет тридцать назад, он и правда был самым молодым во дворе.
— Гляди, наша нищая бабка пошла, — сказал Сидорыч и сплюнул шелуху от семечек в сторону.
Анна Петровна сделала вид, что не слышит. Она научилась этому за долгие годы. С тех самых пор, как Сёмка уехал в Москву. Опустить голову, смотреть в асфальт, считать трещины. Сегодня их было особенно много. Зима выдалась лютая. Мороз рвал старый асфальт, как бумагу. Трещины разбегались во все стороны, будто карта неизвестной страны.
— В той же дублёнке, — поддержал Петрович. Он даже не отрывался от лотерейного билета. — Двадцать пять лет в одной дублёнке. Нищая. А ведь учительницей работала.
— Учителя нынче не в почёте, — вздохнул Вадик. Он говорил философски, как человек, повидавший жизнь. — Вон у неё окна на первом этаже. Я как мимо иду, всё вижу. Шкаф старый. Телевизор «Рубин». Ещё советский. Нищета.
Слова врезались в спину. Между лопаток. Анна Петровна ускорила шаг. Но специально, ровно настолько, чтобы никто не подумал, будто она убегает. Гордость — это единственное, что осталось от прежней жизни. От той жизни, где были цветы на первое сентября, где молодые коллеги дарили открытки, где Сёмка, маленький, в смешных штанишках на лямках, нёс огромный букет гладиолусов. Она тогда ещё подумала: букет больше его самого. А Сёмка нёс и улыбался. Весь в солнце, весь в счастье.
Она завернула за угол, и только тогда позволила себе остановиться. Прислонилась спиной к стене дома, закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Глупо, конечно. В её возрасте уже не должно быть больно от чужих слов. Но было.
Друзья, если вам знакома эта боль, если вы хоть раз ловили на себе косые взгляды или слышали насмешки за спиной — этот рассказ для вас. Подпишитесь на канал «Мистика реальности», чтобы не пропустить продолжение. Здесь каждая история трогает до глубины души. Жмите «Подписаться» — будет интересно.
Дома пахло пустотой. Так пахнет только в квартирах, где редко звонят по телефону и куда годами не приходят гости. Анна Петровна сняла дублёнку, повесила на гвоздик. Гвоздь вбил Сёмка перед отъездом. Двадцать пять лет назад. Гвоздик держался. И дублёнка держалась. И она держалась.
А сын звонил раз в полгода. Ровно в те дни, когда совесть перевешивала занятость.
— Всё нормально, мам, — говорил он. — Работы много. Как ты там?
— Да что мне сделается, — отвечала она. — Жива.
— Ну давай, мам. Я позвоню.
И бросал трубку.
Анна Петровна налила чай. Чайник был старый, со сколотой эмалью, но грел хорошо. Она села у окна, обхватила кружку ладонями. За стеклом всё та же лавка. Всё те же лица. Петрович зачем-то показывал пальцем в её сторону. Сидорыч смеялся, тряс ушанкой. Вадик разводил руками, будто объяснял что-то важное.
Она отвернулась. Посмотрела на комод. Там стояли фотографии в рамках. Сёмка в первом классе — без переднего зуба, но счастливый. Сёмка в выпускном костюме — неловкий, длинный, с букетом для учительницы. Сёмка с дипломом — гордый, взрослый. Сёмка в Москве, у Красной площади — последнее фото, прислал лет десять назад. Дорогой костюм, дорогие часы, дорогой телефон в руке. Но глаза уставшие. Очень уставшие.
— Что ж ты, Сёмка, — прошептала она. — Приехал бы хоть на денёк. Я б пирожков напекла. Ты же любишь с капустой.
В комнате стало тихо. Так тихо, что Анна Петровна услышала, как тикают ходики на стене. Они тикали громко, будто отсчитывали последние минуты чего-то важного. Она перевела взгляд на окно. На стекле, в самом углу, всё ещё держался витражик. Сёмка приклеил его мальчишкой. Разноцветные кусочки бумаги под плёнкой — солнце, домик, дерево. За двадцать пять лет бумага выцвела, но солнце всё ещё светило.
Солнечный зайчик от этого витражика упал на подоконник. Дрожал. Будто живой. Будто хотел что-то сказать.
Анна Петровна протянула руку, хотела коснуться света. Но в эту секунду зазвонил телефон.
Старый кнопочный аппарат, который она купила пять лет назад за тысячу рублей, надрывался так, будто случилось что-то страшное. Или радостное. Она никогда не умела различать эти звонки. Схватила трубку, прижала к уху. Экран светился: «Сын».
— Сёмка? — голос сорвался.
— Мам, ты слышишь?
— Слышу, сыночка, слышу.
— Мам, мы завтра приедем. Все.
Она не поняла. Прижала трубку сильнее, будто это помогало расслышать смысл.
— Все — это кто?
— Я, Галка, Костик. Внука твоего привезу. Познакомиться.
Трубка выпала из рук. Анна Петровна подхватила её на лету, прижала обратно, но в трубке уже были короткие гудки. Сёмка всегда говорил быстро и клал трубку первым. Привычка большого начальника.
Она сидела на табуретке, сжимая телефон, и смотрела в одну точку. Внук. У неё есть внук. Костик. Сколько ему? Семнадцать? Восемнадцать? Она даже не знала, как он выглядит. Галка не присылала фотографий. Сёмка не догадывался.
Солнечный зайчик на подоконнике всё ещё дрожал. Анна Петровна перевела взгляд на витражик. И вдруг отчётливо, как наяву, увидела: солнце, которое наклеил Сёмка, светило ровно на тот домик, который был рядом. На домик, похожий на этот. На её дом.
— Господи, — выдохнула она. — Неужели ты?
Тишина не ответила. Только ходики тикали. Только сердце стучало. Только зайчик всё плясал на подоконнике, будто ребёнок, которому сказали что-то радостное.
Анна Петровна встала, подошла к шкафу. Открыла дверцу. Там висело то самое платье, которое она надевала на выпускной последнего класса. Сёмка тогда заканчивал школу. Двадцать пять лет назад. Платье выцвело, но было чистым. Она погладила ткань рукой.
— В чём встречать-то буду? — спросила она у пустоты.
Пустота молчала. Но зайчик на подоконнике вдруг подскочил и упал прямо на платье. Осветил его. Сделал почти новым.
Анна Петровна улыбнулась.
— Ладно, — сказала она. — Значит, в этом.
Подписывайтесь и комментируйте, продолжение следует...
Я до сих пор не могу прийти в себя от этого звонка. Двадцать пять лет тишины — и вдруг голос сына, да ещё «приедем всей семьёй». А зайчик на подоконнике всё плясал, будто знал что-то. Вы верите в такие знаки? Бывало, что какая-то мелочь вдруг становилась предвестником важного?