Глава 1 Чужие стены
— Игорь Валерьевич, постойте...
Я догнала его уже в конце коридора. Он шёл быстро, почти бежал, как все они здесь бегают — будто спасаются от чьей-то смерти. Халат сзади вздувался пузырём, и от этого доктор казался беззащитным, почти домашним. Будто не главный врач отделения, а так, добрый дядька из соседнего подъезда, который вечно таскает кошкам молоко.
Он остановился. Обернулся. Очки сползли на переносицу, и он поправил их усталым движением. Я заметила, какие у него глубокие тени под глазами — будто их углём обвели. Сколько же он здесь работает? Двадцать лет? Тридцать? Сколько смертей видел? Сколько таких, как я, ловили его за рукав в этом бесконечном коридоре?
— Слушаю вас, Анна...
Я сглотнула. Горло пересохло так, будто я час глотала песок. Врач смотрел выжидающе, но в глазах уже читалось: он знает, о чём спрошу. Их тут каждый день спрашивают об одном и том же. Каждый день родственники ловят их за пуговицы халатов, заглядывают в глаза, ищут там надежду или приговор.
— Сколько? — выдохнула я. — Сколько ей... ну, в общем...
Я не договорила. Не смогла. Слово «осталось», застряло где-то между горлом и сердцем и царапалось там, как живое. Как тот самый комок, который глотаешь, когда плачешь, но плакать нельзя, потому что разревёшься — и уже не остановишься.
Врач оглянулся. В конце коридора санитарка катила каталку с бельём, колёса противно скрипели. Один звук — как иголкой по стеклу. Я всегда ненавидела этот скрип. Он сделал шаг ко мне, ближе, и заговорил тихо, почти шёпотом:
— Анна, вы взрослый человек. Я не буду вам врать... Если повезёт — неделя. Если нет — пара дней. Организм изношен, сердце... понимаете, сердце уже не качает как надо. Оно просто устало. Как и все мы тут, наверное.
Он ещё что-то говорил про таблетки, про капельницы, про «подготовьтесь морально». А я смотрела на его губы и видела только одно: неделя. Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов, которые будут тикать где-то там, в палате, под капельницей. Каждый тик — ближе. Каждый вдох — может быть последним.
— Спасибо, — сказала я чужим голосом.
Доктор кивнул и ушёл. А я осталась стоять посреди коридора, и вдруг поняла: дверь в мамину палату приоткрыта. Совсем чуть-чуть. На ладонь. На ту самую ладонь, которой я сейчас сжимала ремешок сумки так, что ногти впивались в кожу.
Сколько она стояла приоткрытой? Минуту? Пять? Весь наш разговор?
Я подошла ближе. Изнутри не доносилось ни звука. Никакого шороха, никакого покашливания, ничего. Тишина. Такая плотная, что хоть режь её ножом и на хлеб намазывай.
Я толкнула дверь.
Мама лежала с закрытыми глазами. Грудь под тонким одеялом поднималась еле-еле, как у птицы, которая засыпает на лету. Я замерла у порога, считая эти движения. Один вдох. Пауза. Второй вдох. Пауза длиннее. Сердце пропускало удары вместе с ней.
Лицо мамы было спокойным, даже слишком. Будто она не спала, а уже... Нет, не смей. Не смей даже думать об этом.
Соседка по палате, суетливая старушка Нина, сидела у окна и пила чай из большой кружки с отбитой ручкой. Отбита была именно та часть, за которую держатся — неудобно, наверное, пить, но она приноровилась, держала кружку двумя руками как ребёнок.
— Тихо ты, — шикнула она на меня. — Уснула только. Намаялась за ночь.
— А что ночью было? — спросила я шёпотом, присаживаясь на табуретку.
— Да всё маялась, всё ворочалась. Звала кого-то. То ли тебя, то ли... — Нина махнула рукой. — Старые они, маются. Им, знаешь, как тяжело? Организм уходит, а душа ещё держится. Вот и мечется.
Я подошла к кровати. Мамина рука лежала поверх одеяла — сухая, в тёмных пигментных пятнах, с длинными жёлтыми ногтями. Я никогда не замечала, какие у неё стали страшные руки. Раньше они были другими — сильными, в вечных цыпках от стирки и огорода. Эти руки таскали меня в детстве на закорках, когда я уставала идти из садика. Эти руки лупили меня мокрым полотенцем за двойки, но так, чтобы не больно, а для порядка. Эти же руки гладили по голове, когда я впервые пришла из школы с синяком — мальчишка дёрнул за косу, а я ему портфелем по голове заехала.
— Мамуль, — позвала я тихо. — Ты как?
Она не открыла глаз. Только ресницы дрогнули — один раз, второй. И мне показалось — или правда? — что по щеке сползла слеза. Одна. Маленькая, быстрая. Упала на подушку и растворилась в наволочке, оставив только тёмное пятнышко.
— Спит она, спит, — снова зашелестела Нина из своего угла, помешивая чай ложкой. Ложка тихо звякала о кружку. — Ты её не буди. Пусть поспит, сил наберётся. А то всё ворочается, стонет... Я уж думала, ночь не спать. Привыкла, знаешь. У самой муж так же уходил. Тоже маялся.
Я сидела и смотрела на маму. И вдруг поймала себя на мысли, что считаю её вдохи. Один. Два. Три. Пауза. Четыре. Пять. Пауза длиннее. Шесть. Сердце замирало на каждой паузе — вдруг не выдохнет?
Господи, о чём я думаю? Какая же я тварь. Я сижу и считаю вдохи собственной матери, как секундомер включаю. А вдруг она чувствует? Вдруг сквозь сон чувствует, что дочь сидит рядом и ждёт? Нет, не ждёт. Боится. Боится каждого вдоха и каждого выдоха.
Кстати, если вам близка эта тема — отношений с родителями, этого вечного долга, который висит на шее камнем, этих несказанных слов и не прощённых обид — подписывайтесь на канал. Здесь каждая история как раз про таких, как мы с вами. Простых, запутавшихся, живых. Тех, кто боится не успеть.
Нина допила чай, поставила кружку на тумбочку. Зашуршала газетой — она всегда читала газеты, хоть и плохо видела, подносила близко к глазам и шевелила губами.
— Ты, это... — начала она, не поднимая головы. — Ты не думай плохого. Мамки они такие. Они всё чуют. Даже когда спят.
— В смысле? — не поняла я.
— В прямом. — Нина отложила газету, посмотрела на меня поверх очков. — У меня свекровь была, царствие ей небесное, так она, когда умирала, за три дня всё сказала. Кто придёт, кто не придёт, что скажут. И ведь всё сбылось. А ты говоришь...
Я поёжилась. В палате было тепло, даже душно, но по спине пробежал холодок.
— Вы думаете, она слышит? — спросила я шёпотом.
— А ты как думаешь? — Нина усмехнулась беззубым ртом. — Они всё слышат. Последнее, говорят, зрение уходит, а слух — он до конца. До самого последнего вздоха.
Я сглотнула. Ком в горле стал больше, твёрже, будто я камень проглотила.
— А если... если она слышала, что я в коридоре говорила?
Нина пожала плечами:
— А что ты такого говорила?
Я промолчала. Не могла же я сказать этой чужой старушке, что я спрашивала врача, сколько моей матери осталось. Что я стояла в коридоре и выпытывала срок, как будто речь шла о гарантии на холодильник.
— Да так, — ответила я. — Ничего особенного.
— Ну и ладно, — Нина снова уткнулась в газету. — Если ничего особенного, то и бояться нечего.
Я взяла маму за руку. Пальцы были тёплыми. Живыми. Значит, ещё не сегодня. Значит, ещё есть время. Неделя — это же целая вечность, правда? Семь дней — это много. Можно ещё успеть сказать всё, что не сказано. Попросить прощения за всё, за что не просила.
За то, что в восьмом классе сказала: «Ты меня не понимаешь, ты старая». За то, что после школы уехала в другой город и звонила раз в месяц. За то, что не приехала, когда у неё случился первый микро инсульт, — работа, командировка, отмазки.
— Я здесь, мамуль, — сказала я громче. — Я рядом. Не бойся.
И в этот момент мне показалось, что стены дрогнули. Нет, не стены — тишина. Она стала какой-то другой. Плотной, тягучей, будто вата, которой закладывают уши. Будто весь мир замер и ждал чего-то.
Я оглянулась на Нину. Старушка сидела неподвижно, газета замерла в руках, и она смотрела не в окно, а на меня. Странно смотрела — будто знала что-то, чего я не знаю.
— Чего? — спросила я.
— Да ничего, — Нина отвела взгляд. — Просто... показалось.
— Что показалось?
— Да ерунда. — Она махнула рукой. — Старая я, мерещится всякое.
Но я видела: не мерещится. Что-то было в её взгляде. Какая-то жалость. Или тревога.
Я снова посмотрела на маму. Она лежала всё так же неподвижно. Только рука под моими пальцами чуть заметно дрогнула. Или показалось?
Тишина висела в палате тяжёлая, как перед грозой. Где-то в коридоре зазвенел чей-то телефон, но звук был далёким, будто из другого мира. А здесь, в этой маленькой палате, было только три человека: я, спящая мама и странная старушка Нина, которая смотрела на меня так, будто видела насквозь.
Кстати, если вам близка эта тема — отношений с родителями, этого вечного долга, который висит на шее камнем, этих несказанных слов и не прощённых обид — подписывайтесь на канал. Здесь каждая история как раз про таких, как мы с вами. Простых, запутавшихся, живых. Тех, кто боится не успеть.
Я сидела и держала маму за руку, и считала секунды до следующего вдоха. А где-то в глубине души уже росло, шевелилось холодное, липкое чувство, которому я пока не могла подобрать названия.
Стыд? Вина? Или предчувствие?
В палате было тихо. Слишком тихо.
Подписывайтесь и комментируйте...
Я до сих пор не могу забыть этот взгляд соседки по палате. Она будто знала что-то, чего не знала я. А мама так и не открыла глаз. И теперь я всё время думаю: если она слышала наш разговор с врачом, что она чувствовала в тот момент? Обиду? Боль? Или прощение? А вы когда-нибудь боялись, что ваши слова за спиной услышат те, кого они касаются?