— Лысого гоняла?
— Это был конкурс на…
Я не должен был видеть этого. Но случилось, как случилось.
Всё началось с фоток.
Мы сидели на диване, пили пиво, смотрели какой-то дурацкий сериал. Клава уснула у меня на плече.
Я перекладывал её поудобнее и задел телефон, который лежал на подлокотнике. Эта её дурацкая привычка оставлять телефон где попало.
Он шваркнулся на пол. Я поднял, фух, стекло цело. Экран загорелся.
Уведомление. Телеграм. «Надюшка» что-то скинула в рабочий чатик. Четыре фото.
Я не хотел смотреть. Я правда не хотел. Но палец сам нажал, прежде чем я чего-нибудь сообразил.
Чертово замедление. Фотки грузятся нестерпимо долго, но я уже не могу закрыть…
Первое фото. Лес, поляна, мангалы, люди. Коллеги с её работы. А, это их недавний тимбилдинг. Клава, моя красавица, стоит в группе коллег, улыбается, держит шампур.
Второе фото. Вечер, костёр, лица размытые. Клава сидит на бревне, рядом с ней — Павел Александрович. Начальник. Пал Саныч. Пятьдесят лет, лысина, борода, живот, обручальное кольцо. Он что-то говорит ей на ухо, она смеётся, запрокинув голову.
Третье фото. Клава и Пал Саныч. Крупно. Она сидит у него на коленях. Он обнимает её за талию. Она целует его в лысину. Оба смеются.
Четвертое. Пал Саныч козликом убегает от моей Клавдии, как какой-то мальчишка, а она с восторгом бежит за ним.
Я смотрел на эти фото и медленно, но верно, преисполнялся.
Клава зашевелилась, открыла глаза.
— Ты чего не спишь, мась? — спросила она сонно.
Я протянул ей телефон.
— Что это, мась?
Она посмотрела на экран. Взбодрилась.
— Ох, — сказала она. — А. Ну это... это с тимбилдинга.
— Я вижу. Лысого гоняла?
— Эдик, это не то, что ты думаешь. Это был конкурс на…
— А что я думаю?
— Это просто фото. Глупое. Мы там дурачились, выпили, Пал Саныч... он же старый, он как папа, мы над ним прикалывались. Ну посадили его, я села, мы пошутили, кто-то сфоткал.
— Ты целуешь его в лысину.
— В шутку.
— А он обнимает тебя за талию. Тоже в шутку?
— Эдик, ну перестань. Это просто работа. Ты же знаешь, у нас демократичный коллектив. Мы все дружим.
Я молчал.
Она села рядом, взяла меня за руку.
— Эдик, ну правда. Ничего там нет. Пал Саныч вообще мужик семьянин, у него жена, дети, а он на работе сутками. Мы просто начальник и подчиненная.
Я смотрел на её руки. На тонкие пальцы, которые гладили мою ладонь. На кольцо, которое я подарил на годовщину отношений. На ногти, свежий маникюр, розовый, с блёстками.
— И часто вы так... дурачитесь? — спросил я.
— Да ладно тебе. Один раз за полгода. Тимбилдинг же.
— А почему ты мне не показывала?
— Не думала. Это же рабочие фото, они в общем чате. Я даже не видела их.
— А их скинули именно сегодня.
Она замерла на секунду.
— И?
— Прислали тебе эти фото. Сейчас. В час ночи.
Она моргнула. Потом улыбнулась.
— Ну, наверное, перебирала фотки, наткнулась, решила сразу поделиться, пока не потерялись. Она любит разные фотки кидать в общий чат. Всем кидает.
— Всем?
— Ну да. Мы же там обо всем переписываемся.
Я взял телефон, открыл их рабочий чат. Пролистнул вверх.
Сообщения были. Много. И не только про работу. «Как выходные?», «Классное платье сегодня», «Ты где пропадаешь?», смайлики, смешные картинки, странные картинки, мемы, фото чьего-то кота.
От какого-то Максима, от Гены. С х*яли им писать Клаве про платье? Да ещё и в общем чате. Совсем, что ли, тупые…
Я отдал телефон.
— Эдик, — сказала она. — Ты ревнуешь? Серьезно? Это мило, но глупо.
Она зевнула, встала, пошла в спальню.
— Идёшь? — спросила она из коридора.
— Нет. Посижу.
— Как хочешь.
Она ушла. Я сидел на кухне до трёх ночи. Смотрел в стену. Потом лёг на диване.
Утром я позвонил Серёге.
Серёга — друг. Мы с ним в армии служили вместе, потом он переехал в другой город, но мы были на связи.
Я рассказал ему про фото, про Пал Саныча, про её слова.
— Эдик, — сказал Серёга. — Ты сам-то понял, что сказал? Она у него на коленях сидит?
— Сидит.
— И целует?
— Целует.
— И ей всякое странное пишут другие коллеги?
— Пишут.
— А ты ещё думаешь?
Я молчал.
— Слушай, — сказал Серёга. — У меня жена в бухгалтерии работает. Там тоже начальник — козёл старый, но она домой приходит и говорит: «Сережа, я устала, Сережа, я есть хочу, Сережа, обними». А твоя? Твоя что говорит?
— Что это работа.
— Работа — это отчёты, планы, совещания. А не помада на лысой головке начальника.
Я вздохнул.
— Ладно, — сказал Серёга. — Ты смотри. Но я бы на твоём месте...
Он не договорил.
Прошла неделя.
Я не поднимал эту тему. Клава вела себя как обычно — работа, магазин, готовка, сериалы по вечерам. Как и раньше, иногда задерживалась, говорила: «Аврал». Как и раньше, иногда по субботам убегала на «встречи с подругами».
Я просто смотрел. Ждал. Если человек предает, это не скрыть навечно.
В пятницу вечером мы сидели у Валеры.
Валера — живёт в соседнем доме. Мы иногда собирались у него в гараже, пили пиво, жарили сосиски, сардельки, мясо. Говорили о бабах и машинах. В этот раз пришли я, Серёга (приехал на пару дней), Валера и его брательник Колян.
Клава была у сестры, как они говорили «смотрим свой очередной турецкий сериал».
Я рассказал про фото. Мужики слушали, кивали, пили пиво.
— Бабы, — сказал Колян, аппетитно откусив сочную сардельку. — Все одинаковые.
— Не все, — сказал Валера. — Моя вон на работе пашет, а домой приходит — уставшая, злая, но моя. А такие, как Клавдия...
— Что «как Клавдия»? — спросил я.
— Красивые слишком. Красивые долго не живут с одним.
Серёга толкнул его в бок, но поздно. Слова уже влетели в меня и застряли где-то под рёбрами.
Мы выпили ещё. Потом ещё. Потом я пошёл домой. Было нормально. И вот я бухой, возвращаюсь домой.
Я как раз шёл через валерин двор и увидел машину.
Огромный красный китаец на трех семерках. Пал Саныча тачка.
Откуда я это знаю?
Потому что Клавдия мне рассказывала пару месяцев назад, как он её купил недавно, за кучу миллионов, и что за номера отвалил нехило так.
И что именно красную, на максималках.
Мы ещё поржали, мол, кризис у мужика походу вдарил.
И вот эта красная тачка стоит у соседнего дома. Зачем он там? Может, это сын его?
Я подошёл ближе. На пассажирском тип, похожий на Пал Саныча. Темно, точно не видно.
Потом снизу поднялась растрепанная женская голова и откинулась на водительское сиденье.
Я не хочу знать, кто там был внизу. Я не хочу видеть этого. Я не хочу верить в происходящее.
Потом дверь открылась. Из машины вышла Клава. Поправила юбку. Волосы растрёпанные, губы смазаны.
Она наклонилась, сказала что-то в салон, потом закрыла дверь и пошла к нашему подъезду.
Я стоял в тени за углом и смотрел, как она цокает своими каблучками мимо. Она меня не увидела.
Я подождал, пока она зайдёт в подъезд.
Пал Саныч неспешно пересел на водительское, и машина плавно и беззвучно выкатилась со двора.
Поднялся домой.
Клава была в душе. Я слышал воду. Я прошёл на кухню, сел за стол. Воды в чайнике не было, не стал наливать.
Она вышла через пятнадцать минут. В одном халате, с мокрой головой.
— О, пришёл, а чего затаился? — промурлыкала она. — Рано как. А я уж думала, ты у Валеры до утра. Как посидели, алкоголики?
Она потянулась поцеловать меня.
Я увернулся и ответил шутливо.
— Нормально. Но можно было и побольше сарделек взять.
— В следующий раз будет побольше, значит. Есть будешь?
— Нет.
Она посмотрела на меня.
— Ты чего такой?
— Клав, — сказал я. — Ты где была?
— У Светы. Я ж говорила, мы с ней Розовую ночь смотрим.
— А на чём приехала?
— На такси. Машину оставила у Наташки, потому что пила.
Я кивнул.
— А расплатилась как?
Она замерла. Рука, поправляющая волосы, остановилась.
— О чем ты?
— Ну, с таксистом.
— Налом, интернета нет опять.
— Налом, или натурой?
Она молчала. Долго. Очень долго.
— Эдик, — сказала она наконец. — Это не то, что ты думаешь. Я не была у Светки. Я работала.
— Я где-то это уже слышал. Зачем ты мне сказала, что у сестры? В чем проблема сказать, что работаешь? Или у тебя какая-то дополнительная работа?
— Мы просто... Ну, понимаешь, Пал Саныч... Он мне помогает по работе. И подвозит меня иногда. Мы иногда обсуждаем дела в неформальной обстановке.
— На заднем сиденье машины? Или прямо за рулем?
— Мы просто разговаривали.
— С растрёпанными волосами и смазанной помадой?
Она прикусила губу.
— Эдик, ну послушай...
— Я послушал. Неделю назад. Когда ты сидела у него на коленях на фотке.
— Это было другое.
— Ты меня будешь разубеждать в том, что я СЕЙЧАС видел?
Она шагнула ко мне. Протянула руку.
— Эдик, я тебя люблю. Честно. Пал Саныч — это просто... ну, понимаешь, он начальник. От него многое зависит. Если я ему откажу, он меня уволит.
— Он тебя тра*ает, Клава.
Она дёрнулась, как от пощёчины.
— Не смей так говорить.
— А как говорить? Ты усердно работаешь в машине, пока я у Валеры пиво пью. Как это называть?
Она заплакала.
— Ты не понимаешь. Ты мужик, ты не понимаешь, как это — зависеть от начальника. Он меня заставил. Я не хотела. Но он сказал, что иначе...
— Иначе что?
— Иначе уволят.
Я смотрел на неё. Красивая, стерва, в халате, с мокрыми волосами, со слезами на щеках. Играет. Играет так, что в театр можно не ходить. Актриса без оскара.
— Клав, — сказал я. — Собери нах*й вещи и пи*дуй отсюда.
Она замерла. Стоит, хлопает глазами.
— Что?
— Я говорю, собрала нах*й вещи и с*е?ала.
— Эдик, ты не можешь… Мы же…
— Могу. Квартира моя. Ты здесь никто и звать тебя никак. Здесь не бордель. Собирай манатки и проваливай, строй карьеру без оглядки на всяких дебилов, которые тебя любят...
Она смотрела на меня. Слёзы высохли мгновенно. Глаза стали другие — злые, холодные. Последняя попытка. Перевоплощение.
— Ты серьёзно, мась? — тон совсем как тогда, когда выпросила у меня очередной свой какой-то набор для волос.
— Абсолютно.
— И куда я пойду, ты об этом подумал?
— Меня это е*ать не должно. К Пал Санычу. Он тебя приютит. У него машина большая, место для тебя найдёт. Гоняй лысого дальше.
Она выбежала из кухни. Я слышал, как она мечется по квартире, открывает шкафы, кидает вещи на пол.
Потом она вышла в коридор с чемоданом. Открытым. Из чемодана торчали кофты, трусы джинсы, какая-то тряпка. Она запихивала вещи на ходу, но они не влезали, вываливались.
— Помоги, — капризно сказала она.
Я сидел на кухне и смотрел на эту с*ку.
— Эдик!
— Пошла. Ты. Нах*й.
Она материлась, пихала вещи в чемодан, хлопала дверцами. Потом выскочила в коридор, натягивая куртку.
— Ты пожалеешь, — сказала она. — Ты ещё приползёшь ко мне.
— Клав, — сказал я.
Она замерла.
— Ну как там подрулевое пространство у него в тачке? Удобная посадка? Места хватает?
Она посмотрела на меня. Глаза — две щёлочки, злые, мокрые.
— Он отлично жарит шашлык, — сказала она. — Лучше тебя. Мы на тимбилдинге ели. Весь отдел подтвердит.
Я кивнул.
— Рад за тебя. Вали. А то его шашлык остынет.
Она вышла. Дверь хлопнула так, что с полки в прихожей упала шапка.
Я сидел на кухне. Смотрел на дверь. Потом встал, подошёл, поднял шапку, повесил на крючок.
Прошёл в спальню.
Вещи были раскиданы по всей комнате. Шкаф открыт, ящики выдвинуты, на полу валяются носки, трусы, футболки. Кровать сбита, одеяло на полу.
Я смотрел на этот бардак и думал: три года.
Три года мы жили вместе.
Три года я вставал на работу, приносил продукты, чинил её машину, решал её проблемы. Три года я думал, что у нас будет однажды семья, двое карапузов.
А она сидела на коленях у Пал Саныча и целовала его в лысину. А потом ездила с ним в машине. А потом говорила, что это работа.
Я закрыл дверь спальни.
Метнулся к унитазу. Вечернее пиво вышло от осознания, что я целовал её губы. Что был с ней после него. Сколько их там было? Она, может, и сама не знает.
Умылся.
Вернулся на кухню, открыл холодильник, достал пиво. Сел за стол.
В телефоне зажужжало. Серёга.
— Ну чё там? — спросил он. — Дошёл?
— Дошёл. Выгнал её нах?й.
— Чего?
— Выгнал я её.
Пауза. Потом Серёга засмеялся.
— Эдик, ты мужик. Я думал, ты простишь.
— Вот ещё.
— Правильно. Давай, айда обратно к Валере. Досидим.
— Не, Серёг. Я посижу дома.
— Как хочешь. Но если чё — мы тут. Держись.
Я положил трубку.
Пил пиво и смотрел на дверь спальни. Оттуда доносился запах её духов.
Эта стерва умудрилась побрызгаться перед выселением. Даже в тот момент. Я покупал их на прошлый Новый год. Тридцатка, чтоб её. А ей пузан по душе. Нет, таких не исправить.
Я допил пиво, встал, подошёл к спальне, открыл дверь. Запах ударил сильнее.
Открыл окно, лёг на кровать, прямо поверх сбитого белья, и закрыл глаза.
Утром проснулся от звонка.
Клава.
Я сбросил.
Она позвонила снова.
Я сбросил.
Потом пришло сообщение: «Эдик, я забыла свои таблетки. Они в ванной, в шкафчике. Можно я зайду?»
Я написал: «Я выкинул, дура».
Она: «Что???»
Я: «Таблетки. Всё что не взяла. Выкинул. Всё выкинул».
Она: «Ты козёл».
Я: «Ш*юха».
Она: «Ты ещё пожалеешь».
Я заблокировал номер.
Встал, пошёл в ванную, открыл шкафчик. Там ещё оставались её кремы, шампуни, какие-то баночки. Я собрал всё в пакет.
Потом вернулся в спальню, собрал её разбросанные вещи в другой пакет. Всё, что валялось на полу. Добавил то, что осталось в шкафу. Завязал.
Всё вынес на помойку.
Вернулся, открыл все окна. Проветривать.
Сел на кухне. Посмотрел на пустой холодильник. Вчерашнее пиво стояло на столе, тёплое, недопитое.
Я вылил его в раковину.
Вечером пришли Серёга с Валерой.
Принесли пиво, мясо, угли.
— Жарить будем, — сказал Валера. — Во дворе. Шашлык.
Я посмотрел на него.
— Ты ещё ЖАРИТЬ-то умеешь? — хитро прищурился Серега.
— А то. Я, брат, отлично жарю. Лучше всех.
Я улыбнулся.
— Пошли, — говорю.
Мы пошли во двор. Разожгли мангал. Валера колдовал над мясом, Серёга рассказывал армейские байки. Я смотрел на огонь и дышал.
Запах дыма, мяса, вечера.
Где-то в городе, в чужой машине или чужой квартире, Клава сейчас доказывала Пал Санычу, что она лучшая, достойна этой работы. Или не доказывала. Мне было всё равно.
Я смотрел на огонь и думал: хорошо, что у меня есть друзья. Хорошо, что есть двор, мангал, вечер. Хорошо, что можно просто сидеть и не думать, где она и с кем.
— Эдик, — сказал Валера. — Держи шампур. Пробуй.
Я взял. Мясо было сочное, мягкое, с дымком.
— Ну как? — спросил Валера.
— Отлично, — сказал я. — Лучше всех.
Рекомендую почитать: