— Алло, Мариночка? Ты еще не собрала вещи? Я сегодня видела в церковном календаре — день избавления от скверны. Самое время, не находишь?
Марина прижала телефон плечом к уху, продолжая методично нарезать авокадо. На другом конце провода голос Элеоноры Аркадьевны вибрировал от предвкушения, как натянутая струна контрабаса.
— Доброе утро, мама, — спокойно ответила Марина. — О какой скверне речь? О накипи в чайнике или о ваших надеждах на мой скорый переезд?
— Ой, не паясничай! — в трубке послышался сухой кашель. — Ты же видишь: Пашенька увядает. Вчера заезжал за пирожками, так у него глаза как у побитой собаки. Ты ему жизнь портишь своей карьерой и этими... как их... смузи. Когда уже разведетесь? Не мучай мужика, дай ему найти нормальную женщину, которая знает, с какой стороны подходить к плите.
Марина замерла. В окне тринадцатого этажа плыли серые московские облака. Пять лет. Пять лет ежедневных звонков, в которых «Когда уже разведётесь?» звучало чаще, чем «Как дела?». Сначала это ранило, потом злило, а теперь... теперь стало просто скучно.
— Знаете, Элеонора Аркадьевна, — Марина вдруг улыбнулась своему отражению в темном стекле духовки. — А вы правы. Пора заканчивать этот цирк.
— Что? — Свекровь на секунду замолкла, ошарашенная отсутствием сопротивления. — Ты это серьезно?
— Абсолютно. Ждите. Скоро всё случится. Буквально через неделю.
— Наконец-то проснулась совесть! — торжествующе выдохнула Элеонора. — Ну, я Пашеньке сама сообщу радостную весть.
— Нет-нет, мама, — Марина отложила нож. — Пусть это будет сюрприз. Мой прощальный подарок вашей семье.
Когда Марина вешала трубку, в кухню вошел Паша. В растянутой футболке, с помятым лицом и тем самым взглядом «побитой собаки», о котором так пеклась его мать. Он не был плохим человеком. Он был... никаким. Человеком-киселем, который за пять лет так и не научился говорить «нет» женщине, которая его родила.
— Опять мама звонила? — буркнул он, заглядывая в холодильник. — Чего хотела?
— Спрашивала, когда я тебя освобожу, — Марина внимательно смотрела, как он достает банку с маминым лечо, игнорируя приготовленный завтрак.
— Ой, ну ты же её знаешь. Она просто за меня переживает. У неё сердце слабое.
«Сердце у неё как у терминатора», — подумала Марина, но вслух сказала другое:
— Паш, а ты сам-то чего хочешь? Тебе не надоело жить в состоянии вечного «развода в режиме ожидания»?
Паша пожал плечами, пережевывая холодный перец.
— Да нормально же всё. Квартира твоя, машина общая, работа есть. Ну, ворчит она — и пусть ворчит. Тебе жалко, что ли?
Марине не было жалко. Ей было тошно. Тошно от того, что в её тридцать два года главным событием дня был не новый проект в архитектурном бюро, а вопрос о том, когда она соберет чемоданы.
Следующую неделю Марина прожила в странном, почти эйфорическом состоянии. Она больше не спорила, не доказывала Паше, что его мать переходит границы, и даже не морщилась, когда слышала в трубке его телефона знакомое шипение.
Она действовала молча.
Пока Паша был на работе, Марина встречалась с юристом. С тем самым, хватким парнем, который специализировался на делах, где одна сторона считала себя очень хитрой, а вторая — беззащитной.
— Итак, — юрист постучал ручкой по столу. — Квартира ваша, куплена до брака. Тут без вопросов. А вот машина, дача и вклады...
— Дача оформлена на его мать, но строилась на мои премиальные, — Марина выложила пачку чеков. — Я хранила их все пять лет. Как знала.
— Прекрасно, — улыбнулся юрист.
— Элеонора Аркадьевна будет в восторге. Мы не просто разводимся, мы забираем свою долю в денежном эквиваленте. Плюс раздел общих накоплений, которые он так удачно переводил на «счет для маминого лечения».
Вечером Марина собирала мелочи. Старая кружка с отбитой ручкой, которую Паша обожал. Фотографии, где они еще смеялись. Она складывала это не в мусорный бак, а в коробку с надписью «Прошлое». Без злобы. С гигиенической точностью хирурга.
Элеонора Аркадьевна пригласила их на ужин в пятницу. Это был её «победный марш». Она порхала по кухне в накрахмаленном фартуке, расставляя тарелки так, словно это были фигуры на шахматной доске, где мат уже поставлен.
— Кушай, Пашенька, кушай. Это домашние пельмешки, а не те картонные коробки, которыми тебя Марина кормила. Теперь-то у тебя начнется новая жизнь.
Марина спокойно пригубила чай.
— Действительно, Элеонора Аркадьевна. Жизнь меняется. Я, как и обещала, подготовила документы.
Свекровь замерла, её глаза азартно блеснули.
— Ну! Наконец-то! Давай их сюда, я сама лично проверю, чтобы ты ничего лишнего не прихватила.
Марина достала из сумки пухлую папку. На первой странице крупным шрифтом значилось: «Исковое заявление о расторжении брака и разделе совместно нажитого имущества».
— Вот, — Марина положила папку на стол. — Здесь всё. Согласие на развод, которое вы так ждали. И копия иска, который сегодня был зарегистрирован в суде.
Паша поперхнулся чаем. Элеонора Аркадьевна схватила бумаги, надев очки на самый кончик носа.
— Что это? — её голос сорвался на визг. — «Раздел имущества»? Какое имущество?! Ты пришла в этот дом с одним ноутбуком!
— В этот дом, который, напомню, принадлежит мне, — мягко уточнила Марина. — А вот дача, которую вы так удачно записали на себя, была построена на мои деньги. Здесь приложены чеки на стройматериалы, договор с бригадой, оплаченный с моей карты, и свидетельские показания соседа-прораба.
— Это грабеж! — Элеонора Аркадьевна вскочила, опрокинув соусницу. — Паша, скажи ей!
Паша смотрел на бумаги как на инопланетное послание.
— Марин... Ты чего? Мы же... Ну, мама просто ворчала...
— Нет, Паш, — Марина поднялась. — Мама не ворчала. Мама заказывала музыку, а ты под неё танцевал. А я платила за банкет. Хватит. Вы хотели развода? Вы его получили. Но за вход в «новую жизнь» придется заплатить.
Она посмотрела на свекровь, которая внезапно обмякла на стуле.
— И да, Элеонора Аркадьевна. У Паши есть ровно три дня, чтобы вывезти свои вещи из моей квартиры. Иначе я выставлю их на лестничную клетку. Помните, вы советовали мне «избавиться от скверны»? Я последовала вашему совету.
Когда Марина вышла из подъезда свекрови, ей впервые за пять лет показалось, что воздух в городе стал прозрачным. Она не чувствовала себя победительницей в войне. Она чувствовала себя человеком, который наконец-то снял слишком тесную обувь.
Телефон в сумке завибрировал. «Мама Паши». Марина заблокировала номер одним движением пальца.
Через неделю Паша уехал. Он увозил с собой ту самую кружку с отбитой ручкой и три чемодана одежды. Он не кричал, не спорил. Он просто выглядел потерянным, как ребенок, которого высадили на незнакомой остановке.
— Ты правда этого хотела? — спросил он в дверях.
— Нет, Паш. Я хотела мужа. Но получила только его маму в комплекте. Оказалось, что комплектация невозвратная, пришлось менять всё устройство целиком.
Спустя месяц Марина сидела в своей тихой квартире. Никто не звонил по утрам с вопросами о разводе. В холодильнике не было лечо, зато стояла бутылка хорошего вина.
Суд прошел буднично. Элеонора Аркадьевна пыталась скандалить, но цифры в чеках были убедительнее её криков. Дачу пришлось выставлять на продажу, чтобы выплатить Марине её долю.
Заходя в свою новую жизнь, Марина поняла одну важную вещь: иногда на вопрос «Когда уже разведётесь?» действительно стоит ответить «Скоро». Только нужно уточнить, что это будет не капитуляция, а освобождение территории.
С кухни донесся аромат свежего кофе. Марина открыла ноутбук и начала набрасывать новый проект. На этот раз — без лишних стен и навязчивых теней из прошлого.
Присоединяйтесь к нам!
С этим читают: