Истории, что живут внутри

Запах свежеиспеченного яблочного пирога смешивался с ароматом дорогого парфюма и едва уловимой, едкой ноткой недовольства. В гостиной Елизаветы Павловны всё было идеально: хрустальная люстра сияла, полированный стол отражал блики, на диване лежали дизайнерские подушки. Идеальный дом для идеального сына, Андрея. И совершенно не подходящий для его «неправильной» жены, Наташи. Наташа сидела на краешке дивана, пытаясь улыбаться. Её взгляд то и дело натыкался на идеальные складки штор, на идеальные фигурки на каминной полке...

Запах свежезаваренного липового чая и домашних сухарей с корицей всегда был визитной карточкой этой квартиры. Здесь, в сталинском доме с высокими потолками и лепниной, время будто замедлялось. Лидия Михайловна аккуратно расставляла чашки — старый мейсенский фарфор, уцелевший в эвакуацию, переживший переезды и коммуналки. — Коля, ты лимон нарезал? — негромко спросила она, не оборачиваясь. Николай Аркадьевич, седой, сухопарый мужчина с манерами старого профессора, возился у стола. Его руки чуть заметно дрожали, но он старался этого не показывать...

Запах дешёвого хлора и переваренной капусты преследовал Ирину всю дорогу от метро. Она ненавидела этот район — серые панельки, вечно хмурые лица и серый ноябрь, который здесь казался особенно липким. Ирина поправила воротник дорогого пальто и набрала код на обшарпанной двери. Она знала, что её ждёт за этой дверью. Это был ритуал, ежемесячная казнь, на которую она шла добровольно, сцепив зубы. — Явилась, — вместо приветствия бросила мать, Галина Ивановна. Она сидела в кресле, обложенная подушками, хотя ещё утром, как знала Ирина от соседки, бодро бегала в магазин...

Подъезд старой пятиэтажки встретил Марину знакомым запахом сырости и жареного лука. Она поднялась на четвёртый этаж, привычно обходя щербину на третьей ступеньке. В руках был пакет: мягкий творог, лекарства для отца и любимое печенье мамы. Дверь была не заперта. Марина зашла и замерла в прихожей. На полу стояли три огромные картонные коробки, перевязанные скотчем. — Мам? Папа? — позвала она, чувствуя, как внутри всё сжимается от недоброго предчувствия. Из кухни вышла Елена Петровна. Она выглядела постаревшей на десять лет: серый платок на плечах, глаза заплаканы, руки мелко дрожат...

Анна всегда считала, что у правосудия нет лица, есть только буквы закона и сухие факты. Но в этот вторник у правосудия были светло-карие глаза Марка и та самая едва заметная морщинка у переносицы, которую она привыкла целовать по утрам. Зал суда №4 казался ей сейчас не храмом истины, а душной клеткой, где пахло пылью и казенным страхом. Она стояла за трибуной обвинения, идеально прямая, в костюме, который сидел на ней как броня. На скамье подсудимых сжимался младший брат Марка, Денис — парень с бегающим...

Ольга всегда любила порядок. В её школьных журналах не было помарок, а в жизни — случайных людей. Когда три года назад в её жизни появился Денис, она расценила это как удачное уравнение. Он был надежным, спокойным и, как ей казалось, разделял её взгляды на брак как на равноправное партнерство. — Мы же команда, Оль, — любил повторять он, закидывая её сумку в багажник. — У нас всё честно: ты прикрываешь мой тыл, я — твой. Никаких «бытовых инвалидов» и патриархальных перекосов. Они поровну делили ипотеку, по очереди мыли посуду и вместе планировали отпуск, высчитывая бюджет до копейки...

В офисе Александры всегда царила стерильная тишина, нарушаемая лишь мерным шорохом принтера. На её рабочем столе не было семейных фото — только тяжёлое пресс-папье из дымчатого кварца и папки с грифом «Конфиденциально». Саша верила, что жизнь — это шахматная партия, где эмоции лишь мешают просчитывать ходы. Её убеждение «мужчинам верить нельзя» было не просто фразой, а фундаментом, на котором она построила свою карьеру. Александра была лучшим «чистильщиком» в городе: она помогала обманутым жёнам забирать у неверных мужей всё — от недвижимости до права называться отцом...

Люба вышла со смены, когда небо над Зареченском окончательно затянуло сиреневой хмарью. На плечах — старая куртка, в волосах, кажется, навечно поселился запах ванилина и жженого сахара. Работа ведущим технологом на «Зареченской кондитерской» звучала солидно только в трудовой книжке. На деле это были двенадцать часов на ногах, борьба с рассыпающимися чехословацкими миксерами пятидесятых годов и вечные приписки в журналах, чтобы хоть как-то свести концы с концами в рецептуре. Зарплата технолога таяла быстрее, чем дешевая глазурь на горячем кексе...

Ольга стояла в прихожей, сжимая в руках небольшую дорожную сумку. Билет на поезд до загородного санатория лежал в кармане, как пропуск в другую жизнь. Всего три дня. Без бесконечных кастрюль, проверки уроков и списков продуктов. — Ты это серьезно? — голос Игоря донесся из кухни, тяжелый и раздраженный. — Просто берешь и уезжаешь? А дети? А я? — Игорь, дети уже подростки, они справятся. А ты… ты взрослый мужчина, — Ольга старалась говорить спокойно, хотя сердце колотилось где-то у горла. — Я не была в отпуске пять лет...

Тишина в салоне автобуса пульсировала, гудела в висках Марии, отражая внутренний хаос. Рядом спал шестилетний Даня, прижавшись к ней. Каждое резкое торможение отзывалось в теле фантомной болью — напоминанием о сильных руках мужа, сжимавших её предплечье всего сутки назад. На скуле горело невидимое жжение, но физическая боль была ничем по сравнению со страхом. Максим. Его имя жгло память. Богатый, влиятельный, успешный… А дома — тиран. Последняя ссора из-за сущей мелочи стала последней каплей. Не было больше сил терпеть эти вспышки ярости, заканчивающиеся слезами и его фальшивыми извинениями...

— Алло, Лена? Ты сидишь? — Голос мамы, Валентины Петровны, в трубке всегда звучал так, будто она только что пережила землетрясение. Даже если речь шла о погоде. Я уже знала, что последует. — Сижу, мам. Что случилось? — Да как всегда! Твой брат, Колька, опять влез в какую-то историю. Снова побил машину, в этот раз чужую. Ему теперь штраф и ремонт, а денег нет ни копейки. И он же не виноват, его подрезали! А ведь у него дети, Лена! Твои племянники! Ты же не бросишь их на произвол судьбы? Слова «Твои племянники» были кодовым сигналом...

Кухонный стол в нашей квартире всегда был идеально чистым. Олег не терпел крошек, лишних предметов и, как выяснилось позже, лишних трат. Каждое утро начиналось с ритуала, который он называл «финансовым планированием», а я — «допросом в застенках». — Лена, объясни мне происхождение этой позиции, — он постучал коротким ногтем по чеку из супермаркета. — Творог. Пятьсот граммов. В холодильнике еще оставалась четверть пачки с позавчера. — Дети попросили запеканку, — ответила я, стараясь не смотреть ему в глаза...