На предыдущих уровнях мы обнаружили, что «Поцелуй» также может быть прочитан и как миф о Дионисе и Ариадне.
уровень первый:
уровень второй (мифологический):
Теперь наша задача — понять, как этот миф материализуется не в сюжете, а в самой картине: в ее форме, ритме, фактуре. Как Климт заставляет мифологическую драму дышать через геометрию орнамента и балансировать на краю визуальной пропасти?
Глава 1. Орнамент как судьба: визуальная поэма противоположностей
Если миф — это сюжет, то орнамент у Климта — это речь персонажей, их телесный и социальный код. Он не украшает, он определяет сущность.
1.1 Мужское начало (Дионис): Геометрия власти и ритуала.
· Форма: Его силуэт — это монолит, архитектурная доминанта. Массивные плечи, мощная шея, крепкие руки. Он не просто обнимает — он окружает, формирует пространство вокруг женщины.
· Орнамент одежды: Черные вертикальные прямоугольники — не просто «символ порядка». В контексте дионисийства это гипнотический ритм. Ритм экстатических падений, ритм то ли плит зданий, то ли клеток невидимой решетки. Жесткий, повторяющийся узор. Он стабилен, но не статичен — он давит своей упорядоченной силой. Это орнамент-доспех, орнамент-власть.
· Венок из плюща: Ключевая деталь. Но посмотрите, как он интегрирован: это не живой, гибкий венок. Он превращен в ровный, почти правильной формы круг, словно венец или корона. Это знак божественного сана, часть его преображенной природы.
1.2. Женское начало (Ариадна): Биоморфная стихия растворения.
· Форма: Ее тело стилизовано, вписано в коленопреклоненную позу. Шея выгнута в дуге предельного напряжения и отдачи. Она не имеет своего контура — ее контур определяется силуэтом мужчины и потоком ее собственного орнамента.
· Орнамент одежды и фона: Это мир кругов, спиралей, глазков, мягких извивов. Это орнамент, отсылающий к природным, биологическим формам: к клеткам, водоворотам, росткам. Если орнамент мужчины — это закон, власть, сила, то ее орнамент — это жизнь в ее органическом, текучем, циклическом проявлении.
· Контрапункт лиц: Это кульминация дихотомии. Лицо Диониса скрыто от нас, погружено в золото её волос Он — безликая сила, архетип. Лицо Ариадны открыто. На нем читается не просто наслаждение, а сложная гамма: экст|аз, покорность, забытье, исчезновение. Ее глаза закрыты — она не видит мира, но переживает внутреннюю трансформацию. В этом вся суть: мужское начало действует, женское — претерпевает и преображается изнутри.
1.3. Золотой фон: от Небес к Савану.
Теперь, с учетом мифа, мы можем переоценить роль фона. Это не просто византийское сияние. Это:
· Манифестация божественной сущности Диониса: Золото излучается от него, он — источник этого света/материи.
· Растворяющая среда: Золото стирает границы между фигурами и миром, между тканью и телом. Ариадна не просто одета в орнамент — она погружается в эту золотую стихию, исходящую от Диониса.
· Пространство вне времени и места: Фон лишен перспективы. Это античный Наксос, без географических примет. Чистое состояние экстатического перехода.
Таким образом, Климт создает не гармоничный дуэт, а визуальную силовую линию. Взгляд зрителя сканирует картину по вертикали: от точки их соприкосновения (поцелуй), через твердые прямоугольники мужского облачения, и далее вниз — к текучим формам Ариадны.
Это движение — метафора самого процесса: нисхождение божественной, структурирующей силы в хаотичную, плодородную стихию жизни для ее дальнейшего преображения.
Глава 2. Почва и пропасть: экзистенциальный ландшафт «поцелуя»
Здесь происходит резкий переход: золото обрывается, уступая место узкой полосе цветущего обрыва.
2.1. Анатомия края:
· Композиционная функция: Эта полоса земли — единственный элемент в картине, создающий иллюзию глубины и пространства. Она выполняет роль подмостков, буквально возносящих сцену поцелуя над бездной. Но эти подмостки скошены и ненадежны.
· Символика цветущего луга: Он густо усеян мелкими, пестрыми цветами. Это символ жизни, плодородия, природы в ее самом нежном и прекрасном проявлении. Это последний оплот органического, реального мира перед погружением в трансцендентное золото.
2.2. Пропасть как философская категория:
· Визуальная пустота: То, что находится за краем, — не проработано. Это не глубина неба или моря, это золотое зияние, ничто. Сияющий фон на этом уровне не воспринимается как фон — он воспринимается как пустота.
· Интерпретации пропасти:
Танатос: Прямая и самая очевидная аллюзия. Страсть ставит влюбленных на самую грань небытия. Полное слияние, к которому они стремятся, метафорически тождественно падению, утрате себя.
Хаос и Бессознательное: В дионисийском контексте пропасть — это символ изначального хаоса, той самой дионисийской стихии, которая предшествует порядку. Дионис — бог, пришедший извне, из дикого, неструктурированного. Стоя на краю, они соприкасаются с источником этой силы — и с ее опасностью.
Будущее и Неизвестность: В мифе об Ариадне, после встречи с Дионисом, ее ждет обожествление и перенос с земли на небеса. Пропасть здесь может читаться как разрыв с прошлым. Чтобы быть вознесенной, нужно оттолкнуться от края, отпустить почву прежней, человеческой жизни. Это не просто смерть, это необходимое условие для метаморфозы.
2.3. Диалог между землей и золотом:
Здесь мы видим гениальный ход Климта.
· Верх картины (золото): Абстракция, вечность, божественность, сакральность. Все вне времени. Вне материи.
· Низ картины (пропасть): Конкретика (цветы), хрупкость, тленность, земное. Но также — потенциал, жизнь, рост.
Фигуры застыли ровно посередине. Они уже не принадлежат цветущему, но устойчивому миру (ноги Ариадны буквально свешиваются с обрыва), но еще не полностью растворились в этом божественном золоте. Они в промежуточном состоянии — состоянии ритуала, инициации, перехода.
Этот момент «между» — и есть суть картины.
4. Связь с орнаментом:
Обратите внимание: фактура (орнамент) Ариадны струится вниз в почву, словно сливаясь с ней воедино, как будто ее платье и почва принадлежат одной, органической субстанции. Плащ Диониса, напротив, резко обрывается у самой почвы, его прямоугольники не взаимодействуют с землей.
Он — от мира иного. Она же еще связана с землей, но связь эта вот-вот прервется.
Таким образом, «цветущий обрыв» — это не второстепенная деталь, а смысловой и композиционный центр тяжести всей работы. Он материализует ту самую «тайну», о которой мы говорили. Без этой тайны «Поцелуй» был бы просто прекрасной живописью, запечатленным моментом любви.
А так — это драма с непредсказуемым финалом. Зритель не знает: удержатся ли они, упадут или вознесутся? Климт оставляет этот вопрос открытым, фиксируя лишь самый острый, предрешенный и оттого бесконечно прекрасный миг выбора.
Почему именно такая тревожная, «пограничная» эстетика могла возникнуть в Вене начала XX века? Что в воздухе той эпохи заставляло Климта возводить алтарь любви не на прочном фундаменте, а на самом краю? Этот вопрос подводит нас к третьей главе — о «Поцелуе» как симптоме эпохи.
Глава 3. «Поцелуй» как симптом эпохи: Венский FIN DE SIÈCLE на краю
Чтобы понять, почему эта картина выглядит именно так — сияющая, тревожная, монументальная и хрупкая, — мы должны погрузиться в специфическую атмосферу Вены рубежа XIX-XX веков. Это был город парадоксов, и Климт был его самым проницательным визуальным летописцем.
3.1. Культурно-исторический контекст
Ощущение неизбежного конца империи парадоксальным образом сопровождалось невиданным расцветом мысли и искусства: Зигмунд Фрейд в своих кабинетах картографировал тёмные континенты бессознательного, Шёнберг взрывал тональную гармонию, разрушая тысячелетнюю музыкальную традицию, а вместе с ней — иллюзию стабильности самого бытия.
3.2. «Поцелуй» как ответ на вызовы времени:
В мире, утратившем привычные ориентиры, чувственность и эмоциональные сферы стали для многих новой формой спасения, предельным переживанием, дающим иллюзию смысла.
Вена одержимо украшала свою внутреннюю тревогу: стиль модерн (югендстиль), одним из лидеров которого был Климт, с его культом линии, орнамента и тотального произведения искусства (Gesamtkunstwerk), стал попыткой построить совершенный, замкнутый мир красоты, чтобы не видеть хаоса за окном.
«Поцелуй» — апофеоз этой тенденции. Он завораживающе красив, но его красота, как мы видели, зиждется на самом краю пропасти.
3.3. Психоаналитическая проекция: Картина как сон культуры.
Если рассматривать коллективное бессознательное венского общества тех лет, то «Поцелуй» — его ярчайшее сновидение. Картина, как сон культуры.
· Вытеснение и сублимация: Социальные и другие табу буржуазной Вены вытеснялись в сферу искусства, сублимируясь в сложные, зашифрованные образы. Эро|тизм «Поцелуя» не прямой, а опосредованный, закованный в золото и орнамент. Это и есть классическая сублимация по Фрейду: преобразование запретной энергии либ|идо в социально приемлемую, высокую художественную форму.
· Амбивалентность как диагноз: Двойственность картины (любовь/смерть, страсть/поглощение, возвышение/падение) — это точное отражение невротического конфликта эпохи. Общество одновременно жаждало освобождения и боялось его, стремилось к роскоши и чувствовало ее тленность, поклонялось разуму и обнаруживало в себе бездну иррационального.
Заключение:
Итак, к какому же выводу мы пришли в нашем философском исследовании «Поцелуя» Густава Климта?
Мы начали с того, что перед нами — не идиллия, а сложная медитация. Мы расшифровали его визуальный код: дихотомию орнамента, где геометрическая жесткость мужского начала (Диониса) вступает в диалог с биоморфной текучестью женского (Ариадны). Мы обнаружили, что эта дихотомия — не статичное единство противоположностей, а динамичный акт мифологического преображения: поцелуй как ритуал инициации, в котором человеческое (Ариадна) должно умереть, чтобы возродиться в ином, божественном качестве.
Мы всмотрелись в пропасть под позолотой — в тот цветущий обрыв, который превращает монументальную сцену в хрупкий, лиминальный миг на грани падения или полета.
И, наконец, мы поместили эту личную драму в контекст коллективного невроза эпохи — Вены, которая, подобно героям Климта, отчаянно украшала свою собственную тревожность, сублимируя страх и желание в сложнейшие художественные формы.
«Поцелуй» предстал перед нами как сон этой культуры: сон о любви как о спасении, и о красоте — как последнем бастионе против надвигающегося хаоса.
В этом и заключается вневременная мощь картины. Она не дает ответа на вопрос «что такое любовь?». Она воплощает сам вопрос во всей его первобытной сложности и болезненной остроте.
Она фиксирует тот самый миг, когда одно состояние уже невозможно, а другое — еще не наступило.
Миг чистого перехода, чистого выбора, которого, по сути, и нет, ибо им движут силы, лежащие глубже индивидуальной воли.
«Поцелуй» — это стела, возведенная в честь любви. И стоя перед этим золотым сиянием, каждый зритель, подобно Ариадне на наксосском утесе, оказывается на своем собственном краю — приглашенным задуматься о той цене, которую требует от нас любое подлинное слияние, любая подлинная страсть, любое подлинное преображение.
Таким образом, «Поцелуй» — глубоко философское, тревожное и амбивалентное произведение, где форма, миф и дух времени сплелись, чтобы создать не просто икону стиля, а вечный вопрос, отлитый в совершенную, ослепительно-золотую форму.
До новых встреч!
p.s. если статья понравилась — не забудьте поставить « + » и подписаться на канал!
Эта статья добавлена в рубрику «ФИЛОСОФИЯ ЖИВОПИСИ | Поговорим о картинах» — https://dzen.ru/suite/845a3e78-6142-4c61-ad1f-9c7c50dcb5c4
Судьба Золотого Мгновения:
Послесловие. Личное: вместо точки — многоточие
А теперь — отойдя от академической оптики и сняв перчатки искусствоведа:).
«Поцелуй» для меня — не икона стиля и не философская головоломка. «Поцелуй» — моя любимая картина. И совсем неважно, кто эти двое: Дионис и Ариадна, или просто мужчина и женщина.
Картина дарит ощущение: любовь есть, она возможна, она вот здесь — застыла в вечности и дышит. От картины идет особая энергетика. Не то холодное сияние музейных безупречных экспонатов, а другое — глубокое, чувственное, живое.
А вам? Нравится «Поцелуй»? Какие чувства — тепло, тревогу, восторг, осторожность — вызывает у вас это сияющее, говорящее, вечное полотно?
Поделитесь в комментариях!