В таких произведения о падении мятежных ангелов и человеческого рода, как «Адам изгнанный» (1601 год) Гуго Гроция, «Люцифер» (1654 год), «Адам в изгнании» (1664 год) и Ной, или гибель первого мира» (1667 год) Йоста ван ден Вондела, а также «Потерянный Рай» (1667 год) и «Возвращенный Рай» (1671 год) Джона Мильтона, бросается в глаза то, что (хотя основной посыл этих произведений, бесспорно, религиозный) эти авторы — республиканцы; не случайно ранние революции (например, пуританская, апологетом которой был Мильтон), в отличие от Французской и последующих, шли под религиозными лозунгами.
Гроций и ван ден Вондел не были принципиальными противниками монархии (Вондел даже посвятил «Люцифера» императору Священной Римской империи Фердинанду III Габсбургу), однако в реалиях современной им Республики Соединённых Провинций выступали на стороне Генеральных Штатов против принцев Оранских, стремящихся установить в Нидерландах монархическое, по сути своей, единовластие; Гроций бежал из Нидерландов из заточения после переворота Морица Оранского в 1619 году, уничтожившего республиканцев во главе с Йоханом ван Олденбарневелтом, а при жизни ван ден Вондела, в 1650 году, Вильгельм II (племянник Морица) организовал репрессии против оппозиционно настроенных представителей Генеральных Штатов из партии братьев де Виттов и попытался захватить Амстердам, восставший против него.
Мильтон был настроен ещё более радикально и рассматривал любую земную монархию как акт узурпации прав и свобод человека и преступление против Бога, воспроизводящее преступление дьявола; Мильтон являлся главным пропагандистом английских республиканцев (отстаивавшим самые непопулярные меры революционеров, вплоть до казни Карла I Стюарта) и секретарём Кромвеля. Впрочем, отношение Мильтона к Кромвелю было неоднозначным, ведь былой борец с монархией построил не республиканскую утопию, а диктатуру:
«В 1653 г. в Англии была установлена диктатура Кромвеля. Дальнейшая политика лорда-протектора основательно поколебала те надежды, которые Мильтон возлагал на него, которые связывал с молодой республикой. В сонете «Лорду-генералу Кромвелю» (1652) и в обеих «Защитах» автор прославлял вождя индепендентов как талантливого полководца и государственного деятеля, но, предчувствуя назревавшие перемены, призывал его самого не допустить насилия над свободой, а охранить ее от посягательств со стороны других (см.: PW, I,. 289—290). Увещания публициста, естественно, не могли повлиять на лорда-протектора, который правил страной как самодержец; Мильтон замкнулся в молчании и в последующие годы не проронил ни слова о Кромвеле (Джон Мильтон и его поэма «Потерянный Рай», А. А. Чамеев)».
Литература о грехопадении, как нетрудно догадаться, вращается вокруг темы утраты добродетели. Между тем, для людей того времени республиканский строй (как основанный на общественном согласии, а не на преданности тому или иному наследственному или церковному правителю, чья власть освящена авторитетом династии или религии) в наибольшей степени — даже по сравнению с другими политическими республиками — зависел от добродетели, поскольку осмысление социальных процессов в ту эпоху шло в моралистическом ключе (впрочем, даже в чисто материалистической оптике общество, где люди по тем или иным причинам не готовы «играть честно», не может быть дееспособной республикой). Даже Макиавелли, часто (ошибочно) воспринимавшийся современниками-христианами как «аморалист», ставил существование республики в зависимость от добродетелей народа, просто его добродетели — языческие (гражданские), а не христианские:
«Следует принять за непреложную истину, что развращенный город, живущий под властью государя, даже если государь его гибнет вместе со всем своим родом, никогда не может обратиться к свободе. Наоборот, надобно, чтобы одного государя губил в нем другой государь. Без появления какого-нибудь нового правителя город этот никогда не выстоит, если только добродетель и доблесть названного правителя не поддержат в нем свободы. Однако свобода города просуществует лишь столько, сколько продлится жизнь нового государя. Так было в Сиракузах при Дионе и Тимолеонте: их доблесть, пока они были живы, сохраняла этот город свободным, когда же они умерли, город вернулся к давней тирании.
Однако нет более убедительного примера этому, чем тот, что дает Рим: после изгнания Тарквиниев он сумел сразу же обрести и удержать свободу, но после смерти Цезаря, после смерти Гая Калигулы, после смерти Нерона и гибели всего Цезарева рода Рим никогда не мог не только сохранить свободу, но даже хотя бы попытаться положить ей начало. Такое различие в ходе событий, имевших место в одном и том же городе, порождено не чем иным, как тем обстоятельством, что во времена Тарквиниев римский народ не был еще развращенным, а в более поздние времена он был развращен до крайности» («Рассуждение о первой декаде Тита Ливия»).
Точно так же спустя много веков знаменитый французский философ эпохи Просвещения Шарль Луи Монтескьё в своем программном сочинении «О духе законов» (1748 год) объяснял причины провала республиканского эксперимента в Англии во время Английской революции 1639–1660 годов, при жизни Мильтона:
«Но если законы перестают соблюдаться в народном государстве, то оно уже погибло, так как причина этого зла может быть только в испорченности самой республики. Поучительное зрелище представили нам в прошлом столетии бессильные попытки англичан водворить у себя демократию. Так как лица, принимавшие здесь участие в делах правления, далеко не отличались добродетелью, а честолюбие их разжигалось успехами лица, отличавшегося наибольшим дерзновением, и так как стремления одной партии могли быть обузданы только стремлениями другой, то правительства постоянно менялись и народ, всюду искавший демократию, к удивлению своему, не находил ее нигде».
Ту же мысль выражает в «Возвращенном Рае» Мильтона никто иной, как... Иисус Христос. Автор рисует христианского мессию, Сына Божьего, как республиканца, в ранней юности мечтавшего освободить свое отечество и весь мир от тирании (пока он не осознал свою истинную, более высокую религиозную миссию):
Мой дух и сердце жаждали побед
Геройских. Для начала Я известь
Израиль чаял из-под ига римлян;
Посем пресечь, искоренить везде
Свирепство лютых, и надменных власть
Искушая Христа, Сатана предлагает ему низвергнуть порочного и деспотичного императора Тиберия и возродить существовавшие некогда в Риме свободы (expel this monster from his throne, // Now made a sty, and, in his place ascending, // A victor-people free from servile yoke!). Однако Христос Мильтона отвергает это предложение (помимо того, что у него есть более важная, духовная задача) ещё и потому, что римский народ давно морально деградировал и неспособен к свободной жизни (с этим наблюдением, как я уже показывал ранее, согласился бы и Макиавелли, несмотря на нерелигиозный характер своей философии):
Он бысть умерен, честен, кроток, прям,
И воевать умел, но под ярем
Согнув народы, грабить стал дотла,
Без удержу; и сделался кичлив,
Триумфами упившись; и жесток <...>
Какой же мудрый и отважный муж
Такую сволочь стал бы избавлять
От уз, любезных ей? Кто раб нутром,
Того невместно вызволять извне.
В произведениях о грехопадении Гроция, ван ден Вондела и Мильтона сквозной мотив — утрата добродетели как первоисточник бед падших ангелов и людей. Гордыня Сатаны и его последователей представляет собой не только абстрактную гордыню как первоисточник всех зол в религиозной картине мира, но и (помимо чисто аристократического снобизма падших ангелов по отношению к человечеству) конкретную, актуальную именно для раннего Нового Времени «обратную сторону титанизма» по Лосеву. Очевидно, что «сильный человек» (будь то монарх или, напротив, республиканский диктатор, как принцы Оранские или Оливер Кромвель), подобный Сатане в творчестве этих авторов, был смертельно опасен для существования и функционирования республиканских институтов.
Отдельно стоит отметить, что образ дьявола ещё и сам по себе зародился в том числе в ходе критического осмысления иудеями эпохи Второго Храма господства над ними языческой (особенно древнеримской) государственности, часто носившей характер деспотической монархии, через трансформацию образа князя ангелов, «Царя Мира», отождествлявшегося с Самаэлем как ангелом-хранителем Рима.
Точно так же, когда у этих авторов Адам из любви к Еве съедает плод с дерева познания добра и зла, он не только совершает грех против Бога, но и совершает преступление, противоположное преступлению дьявола, но не менее опасное в контексте политической жизни республики — предпочитает высшему благу (послушание Богу) благо частное (неразрывность семейных связей). В республике, где гражданин неизбежно должен жертвовать частной жизнью ради общего блага, подобный выбор (хотя в прочтении этого сюжета в XVII веке отразились ещё и мизогиния тогдашней культуры) — путь к разложению и гибели общества.
Республиканский идеал для раннего Нового Времени был столь же трудным с точки зрения реализации, сколь, с точки зрения христианина, идеал добродетели в падшем мире. Большинство политических режимов тогдашней Европы носило монархический характер и двигалось в сторону абсолютизма, республиканский эксперимент в Англии завершился диктатурой Кромвеля и реставрацией Стюартов (оба произведения Мильтона писались после неё), а республике в Нидерландах постоянно угрожали амбиции Оранских и сперва испанская (до завершения Тридцатилетней войны в 1648 году) монархия Габсбургов, а потом французская (при Людовике XIV) монархия. Невероятной «восточной пышностью» отличается и двор Сатаны в Аду в «Потерянном Рае».
Не случайно у ван ден Вондела в «Ное, или гибели первого мира» развратный и погрязший в интригах двор правителей допотопных исполинов, Ахимана и Урании (где Ахиманом путем сложных интриг манипулируют, не давая ему прислушаться к проповеди Ноя, его жена Урания и гофмейстер), выглядит как прозрачная отсылка не только на двор турецкого султана, который для Европы был эталонным «восточным деспотом» (недаром Ахиман — «великий князь Востока»; что интересно, в «Адаме в изгнании» Люцифер за искушение Адама и Евы жалует Асмодею титул князя восточных земель), но и на дворы тогдашних абсолютистских монархов Европы с их интригами и фаворитизмом.
Для нас технический прогресс и развитие общества ассоциируется с ростом свобод, однако на практике в раннее Новое Время он, создав регулярное государство современного типа, (до поры) работал на победу монархических режимов над оппозицией аристократии и третьего сословия. Не случайно в «Потерянном Рае» сторонники Сатаны вооружены по последнему слову техники — Сатана изобретает для войны с верными Богу ангелами артиллерию, а в Аду демоны организуют суперсовременное промышленное производство.
В этом свете особый интерес приобретает сравнение идей Мильтона с идеями другого его выдающегося современника — Томаса Гоббса. Если республиканец Мильтон выступал за политические и религиозные свободы (делая исключение лишь для ненавистных ему католиков), то Гоббс был сторонником абсолютной монархии и государственного контроля даже над религиозной сферой. Если для Мильтона «естественным состоянием» было райское, непадшее, то для Гоббса таковым была «война всех против всех», с которой может покончить лишь власть государства-суверена (идеальной формой которой он считал монархию). Эти идеи Гоббс изложил в своей работе «Левиафан», изданной в 1651 году.
В советском мильтоноведении гипотезу о полемике Мильтона с Гоббсом ставили под сомнение (хотя и признавали различие во взглядах английского революционера и сторонника монархии Стюартов) — возможно, потому, что советским авторам импонировал материализм Гоббса: "С гораздо большей уверенностью можно говорить о знакомстве Мильтона с сочинениями Гоббса. (Высказывалась даже гипотеза — впрочем, малоубедительная, — что «Потерянный рай» был первоначально задуман как ответ Гоббсу).
По свидетельству вдовы поэта, Е. Миншелл, приведенному в одной из его ранних биографий, Мильтон знал Гоббса и считал его «человеком незаурядным», но «их интересы и принципы были диаметрально противоположными»" (Джон Мильтон и его поэма «Потерянный Рай», А. А. Чамеев).
Однако, на мой взгляд, гипотеза о полемике Мильтона с Гоббсом имеет под собой основания и заслуживает всестороннего рассмотрения. Начнем с описания огромного тела Сатаны в огненной пучине Ада в «Потерянном Рае»:
Как великан морей — Левиафан,
Когда вблизи Норвежских берегов
Он спит, а запоздавший рулевой,
Приняв его за остров, меж чешуй
Кидает якорь, защитив ладью
От ветра, и стоит, пока заря
Не усмехнется морю поутру,—
Так Архивраг разлегся на волнах,
Прикованный к пучине.
Сатана здесь прямо уподобляется Левиафану, образ которого Гоббс использует как символ государства как «смертного бога». Но дело не сводится к одному лишь упоминанию Левиафана. Моряки принимают Левиафана за остров и видят в нём прибежище. Это отсылка к легендарной рыбе-обманщику аспидохелоне из «Физиолога», аллегорического истолкования образов реальных и легендарных животных в духе позднеантичного и средневекового христианства:
«Другое свойство чудовища: оно огромно, как остров. Не зная, мореходы привязывают свои корабли к нему, как к острову, и якори, и колки корабельные втыкают. На поверхности же чудовища зажигают огонь, чтобы сварить себе что-то. И когда нагреется, погружается в глубину, и корабли погружает. И ты тоже, если свяжешь себя упованием на дьявола, погрузит он тебя вместе с собою в геенну огненную. Хорошо говорит Физиолог об аспидохелоне».
Библейский Левиафан может пониматься как персонификация дьявола или гордыни как греха, но он не обманщик. Наделяя Левиафана чертами аспидохелоны, Мильтон подчеркивает роль Сатаны как обманщика; его сторонники видят в нём защитника, но он увлекает к гибели последовавших за ним. У Гоббса Левиафан-суверен — спаситель от войны всех против всех, у Мильтона Сатана-суверен — инициатор междоусобиц на Небесах и на Земле. Конечно, Мильтон вовсе не был анархистом и противником государства как такового, но в образе Левиафана критиковал деспотическую монархию как антипод республики.
Нетрудно сравнить характеристику мильтоновского Сатаны с характеристикой легендарного Нимрода как первого монарха в ветхозаветной истории; он обвиняет не подчиняющихся ему в непокорстве, но в действительности он сам является бунтовщиком против Бога, присвоившим его власть (здесь Мильтон обыгрывает тот факт, что имя Нимрода восходит к корню «восставать, бунтовать»); Левиафан-суверен оказывается источником не порядка, а смуты и произвола:
Восстанет некий, с гордою душой
Честолюбивой; братский лад презрев
И равенство прекрасное, он власть
Над братьями преступно обретет,
Согласье и законность истребит
Природные, и, как ловец людей,
Но не зверей, оружьем и обманом,
Он всех, кто воспротивится ему,
Как дичь, затравит, и ему дадут
Прозвание Великого ловца
Пред Господом, чтоб Небу досадить
Иль, домогаясь нагло у Небес
Владычеством, по важности вторым,
Почтить его, чье имя родилось
От возмущения, хотя других
Он в возмущеньях будет обвинять.
Сравнение Сатаны с Левиафаном следует сразу за его сравнением с титанами, земнородными гигантами, Тифоном и Бриареем — чудовищными великанами античной мифологии, воевавшими против богов-олимпийцев (ср. с претензиями Гоббса на право Левиафана-суверена контролировать религиозную сферу жизни); фигура Нимрода как строителя Вавилонской башни также отсылает к богоборчеству. Установление монархии прямо связывается Мильтоном с грехопадением; подчинившись к греху, люди впали в зависимость от тиранов:
За то, что Человек в себе самом
Дозволил низким силам подчинить
Свободный разум, правосудный Бог
В расплату подчинит его извне
Тиранству самозваных вожаков,
Что так же беззаконно отберут
Его свободу внешнюю.
Но вернёмся к сравнению мильтоновского Сатаны и гоббсовского Левиафана. Демоны у Мильтона не только строят дворец-храм Пандемониум (неприкрытый выпад в сторону католицизма), но и создают по заветам Гоббса государственную религию, прославляющую Сатану как спасителя-суверена, того самого гоббсовского «смертного (в данном случае — бессмертного) бога»:
Почтительно склонясь пред Сатаной,
В нем Бога величают, приравняв Царю
Небес; благодарят за то,
Что он собою жертвовать готов
Для блага общего.
Примечательно, что слово «империя» (empire) в «Потерянном Рае» и state как обозначения государства и государственной власти довольно часто возникает в речи падших ангелов или применительно к ним (или к Нимроду как человеку, по мнению Мильтона, воспроизведшему грех Сатаны), хотя иногда применяется, напротив, и к Богу и его царству на Небесах. Своё решение погубить Адама и Еву Сатана оправдывает «государственной необходимостью», в чем тоже нетрудно усмотреть полемику именно с идеями мыслителей вроде Гоббса:
Так Сатана старался оправдать
Необходимостью свой адский план,
Подобно всем тиранам.
Сатане, по его словам, так поступить велят:
Общественное благо, честь и долг
Правителя расширить рубежи
Империи
Греху и Смерти Сатана говорит:
Вы государству Адскому и мне
Бесценную услугу оказали <...>
вы сочетали Ад
И здешний мир в единый материк,
В единую империю с прямым
Удобным сообщеньем.
Ирония в том, что если в рамках концепции Гоббса Левиафан-суверен создаётся для минимизации страданий, то весь смысл деятельности Сатаны и других падших ангелов у Мильтона — сугубо деструктивный; они знают, что победа Бога неизбежна, но хотят обречь на Ад кого-то ещё (человечество), чтобы отравить Богу победу. Но авторская ирония к этому не сводится. Возьмём речь мильтоновского Сатаны перед сторонниками и её анализ Клайвом Льюисом:
«Второе место — тронная речь сатаны из второй книги. Выраженная здесь слепота напоминает одно из высказываний Наполеона после его падения: «Интересно, что теперь делает Веллингтон? Он никогда уже не сможет примириться с ролью простого гражданина». Совсем как Наполеон был неспособен понять не только добродетелей, но даже искушений обыкновенного честного человека в относительно прочном государстве, так сатана в своей речи показывает совершенную неспособность понять любое другое состояние сознания, кроме адского. Его рассуждение предполагает само собой разумеющимся, что в любом мире, где есть что-либо достаточно доброе, чтобы вызывать зависть, подчиненные будут завидовать своему господину. Единственное исключение — Ад, где нет ничего доброго, и его господин не может обладать чем-либо в большей, чем прочие, степени и тем самым не может вызвать зависти. Отсюда он заключает, что преисподняя монархия обладает прочностью, которой лишена монархия небесная. Мысль, что ангелы послушны по любви, не может прийти ему в голову даже в виде предположения. Но даже сквозь такую непобедимую тупость пробивается противоречие; сатана делает свое нелепое утверждение основанием для того, чтобы надеяться на будущую победу. Он явно не замечает, что каждый шаг, приближающий к победе, должен был бы лишить такую надежду всяких оснований. Он считает, что прочность, держащаяся на совершенном унижении и тем самым уменьшающаяся с его облегчением, поможет избавиться заодно и от самого унижения (II, 11—43)».
Вообще у Мильтона заметно, что Сатана воспринимает мироздание как пространство для «игры с нулевой суммой», где невозможно увеличение благ. Например, создание Богом людей он объясняет тем, что Бог, по его мнению, истратил на создание ангелов слишком много сил и не может творить ангелов:
Он истощил, никак, былую мощь
И Ангелов творить не в силах впредь,—
Коль вообще их создал, — и вдобавок,
В досаду нам, решил нас подменить
Из праха сотворенным существом
А вот как Сатана рассуждает о том, почему Бог разместил созданных им людей не на Небесах, а на Земле (здесь он буквально предвосхищает идеи Мальтуса):
впрочем, Он
Их отдалил, боясь, что возрастет
Избыток населенья и опять
В Его владеньях разразится бунт
Сдаётся мне, здесь Мильтон критикует уже не политический идеал Гоббса (самодержавную монархию), а гоббсовскую антропологию. Если считать, что все люди действительно порочны и эгоистичны по своей природе (как мильтоновский Сатана убежден, что любое благополучное общество обречено на распри и вражду, порожденные завистью), то каковы могут быть гарантии того, что «война всех против всех» сменится порядком, а не себялюбивой тиранией, и что порядок, пришедший на смену «войне всех против всех», будет эффективен?
Идейный посыл Мильтона-республиканца здесь сливается с идейным посылом Мильтона-христианина. Деспотическая монархия, основанная лишь на страхе перед хаосом, обречена умножать этот хаос; защитить общество от хаоса может лишь республика. Однако, по мнению Мильтона, этой республике требуется добродетель, основание которой он видит в христианской религии.
Автор — Семён Фридман, «XX2 ВЕК».
Вам также может быть интересно: