Я открыла дверь в гостиную. И замерла.
Стена напротив дивана была пустой. Там, где ещё утром висел телевизор, торчали четыре дюбеля.
Шестьдесят пять тысяч рублей. Мы копили три месяца.
– Андрей! – голос сорвался. – Андрей, где телевизор?
Муж выглянул из кухни. Посмотрел на стену. Побледнел.
– Мама приходила.
И тогда я поняла. Это не кража. Это хуже.
Это Татьяна Павловна. Моя свекровь. Снова.
***
Три года. Три года она хозяйничала в нашем доме как в своём.
Началось всё в две тысячи двадцать третьем. Мы тогда только закончили ремонт. Новая кухня, новая техника, новая мебель. Андрей получил повышение, я вышла из декрета. Жизнь наконец-то наладилась.
Татьяна Павловна приехала на новоселье. Ходила по комнатам, трогала вещи, заглядывала в шкафы. Я думала — радуется за сына. Гордится.
Оказалось — инвентаризацию проводила.
Через неделю пропал блендер.
Хороший, дорогой. Пятнадцать тысяч. Андрей подарил мне на восьмое марта. Я делала в нём смузи каждое утро.
– Андрей, ты не видел блендер?
– Какой блендер?
– Мой. Белый. Стоял на кухне.
Он пожал плечами. Не видел.
Я обыскала всю кухню. Все шкафы. Все полки. Нет блендера.
Позвонила свекрови. Просто спросить — может, случайно убрала куда-то, когда приходила.
– А, блендер? Я его Верочке отдала.
Верочка — это Вера. Сестра Андрея. Старше его на два года. Живёт на другом конце города.
– Как — отдали?
– Ну как. Приехала к вам, увидела — у вас два блендера стоит. Зачем вам два? Один отвезла Верочке. У неё-то ни одного.
– Татьяна Павловна, это мой блендер.
– Ирочка, не жадничай. У вас же ещё один есть. Вон тот, маленький.
– Маленький — это погружной. Для супов. А белый — для смузи.
– Какая разница? Оба мелют. Не переживай, Верочке нужнее.
Она повесила трубку. Просто взяла и повесила.
Я стояла с телефоном в руке. Не понимала, что произошло.
Костя же объяснил, почему брату деньги важнее отпуска с женой: Зять берёт деньги в долг и не возвращает. Уже триста тысяч. Дочь говорит не поднимать тему
Моя свекровь. Пришла в мой дом. Взяла мою вещь. И отдала своей дочери. Без спроса.
Вечером поговорила с Андреем.
– Твоя мама отдала мой блендер Вере.
– Какой блендер?
– Который ты мне дарил. На восьмое марта.
Он нахмурился. Потом вздохнул.
– Мама хотела как лучше. У Веры правда нет блендера.
– Это мой блендер.
– Ир, ну что ты. Из-за блендера столько шума. Купим новый.
– Дело не в блендере. Дело в том, что она взяла мою вещь без спроса.
– Она же не чужая. Она мама.
Я смотрела на него. На своего мужа. Девять лет вместе. И вот сейчас он говорит мне — мама имеет право забирать мои вещи.
– Андрей, поговори с ней. Пожалуйста. Пусть больше так не делает.
– Хорошо. Поговорю.
Он поговорил. Наверное. Потому что следующие два месяца всё было тихо.
А потом пропали игрушки Максима.
***
Максиму тогда было пять лет. Он обожал свои машинки. Коллекция — двадцать штук. Мы покупали по одной на каждый праздник. День рождения — машинка. Новый год — машинка. Хорошо себя вёл — машинка.
Красные, синие, жёлтые. Пожарные, полицейские, гоночные. Он знал каждую по имени. Выстраивал их в ряд. Играл часами.
В тот день я забрала его из садика. Пришли домой. Он побежал в свою комнату — играть с машинками.
Крик раздался через минуту.
– Мама! Мама, где мои машинки?!
Полка была пустой. Двадцать машинок. Ни одной.
Я похолодела.
– Андрей!
Муж работал из дома. Вышел из кабинета.
– Что случилось?
– Машинки Максима. Где они?
Он посмотрел на полку. На плачущего сына. На меня.
– Мама заходила днём.
Я набрала свекровь. Руки тряслись.
– Татьяна Павловна, где машинки Максима?
– Какие машинки?
– Коллекция. Двадцать штук. Они стояли на полке.
– А, эти. Я их соседским детям отдала. Серёже и Кате. У них совсем игрушек нет, бедные.
– Это машинки Максима!
– Ирочка, ему уже пять лет. Большой мальчик. Хватит с машинками возиться. Пусть книжки читает.
А знаете, как матери защищают своих детей на работе: Начальница увольняла всех, кто уходил в декрет. "По собственному". Я записала угрозы на ди
– Это его коллекция! Мы три года собирали!
– Ну и что? Он уже наигрался. А детям радость.
Максим плакал. Я держала трубку. Андрей стоял рядом с каменным лицом.
– Татьяна Павловна, верните машинки.
– Как я их верну? Уже отдала. Не буду же у детей отбирать.
– Вы отдали чужие вещи!
– Какие чужие? Это вещи моего внука. Я его бабушка. Имею право решать.
Она снова повесила трубку.
Я сидела на полу и обнимала плачущего сына. Он не понимал, куда делись его машинки. Почему бабушка их забрала. Что он сделал не так.
Андрей молчал. Долго. Потом сказал:
– Я поговорю с ней.
– Ты уже говорил.
– Поговорю ещё раз.
– Андрей, она украла игрушки твоего сына!
– Это не кража. Это мама.
Я посмотрела на него. И впервые подумала — может, я вышла замуж не за того человека.
***
После машинок был перерыв. Почти полгода. Я уже начала думать — может, дошло. Может, Андрей всё-таки объяснил.
Нет.
Следующей стала кофемашина.
Дорогая, профессиональная. Тридцать восемь тысяч. Я люблю хороший кофе. Каждое утро — капучино с пенкой. Мой маленький ритуал.
Вернулась с работы. Кофемашины нет.
Даже не удивилась. Просто устало позвонила свекрови.
– Татьяна Павловна. Кофемашина.
– А, ты заметила. Я её Леночке отдала. Помнишь Леночку? Племянница моя. Замуж вышла, хозяйство заводит.
– Это моя кофемашина.
– У тебя ещё турка есть. Я видела. Зачем тебе две?
– Турка — это турка. Кофемашина — это кофемашина.
– Не вижу разницы. И там кофе, и тут кофе. Не жадничай, Ирочка.
Я положила трубку. Не стала спорить. Бесполезно.
Вечером сказала Андрею:
– Или ты решаешь проблему с матерью, или я меняю замки.
Он вспыхнул.
– Ты не можешь запретить моей матери приходить!
– Могу. Это моя квартира тоже. И мои вещи.
– Она мама!
– Она воровка.
Мы кричали друг на друга два часа. Максим сидел в своей комнате и плакал. Соседи, наверное, всё слышали.
В итоге Андрей хлопнул дверью и уехал к матери. Ночевал там.
Вернулся через день. Молча. Без извинений.
Но замки я не сменила. Не хватило духу. Или глупости — смотря как посмотреть.
***
Пылесос пропал через три месяца.
Робот-пылесос. Сорок две тысячи. Максим звал его Жужжик. Каждый день гонялся за ним по квартире.
– Мама, а где Жужжик?
Я уже знала ответ.
– Бабушка забрала.
– Зачем?
– Потому что бабушка решила, что нам не нужно.
– Но мне нужно! Это мой друг!
Семь лет. Ребёнку семь лет. А он уже понимает, что бабушка делает неправильно.
Позвонила свекрови. Голос был ледяным.
– Татьяна Павловна. Пылесос. Куда отдали?
– Ой, Ирочка, ты опять! Ну взяла пылесос, подумаешь. Веточке отдала, племяннице. У неё двое детей, полы грязные. А вы с Андреем и так убираетесь.
– Это наш пылесос.
– Был ваш — стал Верочкин. Делиться надо, Ирочка. Жадность — грех.
Я сжала телефон так, что пальцы побелели.
– Татьяна Павловна, я вас очень прошу. Восемь раз прошу за три года. Не трогайте наши вещи. Не приходите, когда нас нет. Не распоряжайтесь нашим имуществом.
– Ирочка, ты что, мне указываешь? Я мать Андрея. Это мой сын. А ты — пришлая.
– Я его жена.
– Жена — не родня. Сегодня жена, завтра — никто. А я — мать. Навсегда.
Она повесила трубку.
Я сидела на диване. Смотрела на пустой угол, где ещё утром стояла база Жужжика.
Одиннадцать вещей. За три года она раздала одиннадцать наших вещей. Блендер, кофемашина, машинки, пылесос. Ещё — комплект постельного белья, настольная лампа, набор кастрюль, электрочайник, фен, утюг, микроволновка.
Одиннадцать вещей — чужим людям.
«Вам не нужно. У вас много. Другим нужнее.»
Восемь раз я просила её остановиться. Восемь раз.
И вот теперь — телевизор.
***
Телевизор — это было уже слишком.
Шестьдесят пять тысяч рублей. Огромный, на полстены. Мы с Андреем смотрели на нём фильмы по вечерам. Максим — мультики. Семейные вечера.
И вот стена пустая. Четыре дырки от креплений.
– Кому? – спросила я мужа. Голос был мёртвым. – Кому она его отдала?
– Денису. Племяннику.
Денис. Сын Веры. Двадцать четыре года. Студент. Живёт в съёмной квартире.
– Она сняла наш телевизор и отвезла его Денису.
– Да.
– Сама?
– Вызвала такси. Грузчиков.
Я села на диван. Смотрела на пустую стену.
– Андрей. Это уже не блендер.
– Я знаю.
– Это не машинки.
– Я знаю, Ир.
– Это телевизор. Шестьдесят пять тысяч. Который мы купили на наши деньги. В наш дом. Для нашей семьи.
– Я знаю.
– И твоя мать просто пришла и забрала его. Пока мы на работе.
Он молчал. Смотрел в пол.
– Что ты будешь делать?
Он поднял голову. Глаза красные.
– Я поеду к Денису. Заберу телевизор.
– Ты серьёзно?
– Абсолютно.
Впервые за три года он не сказал «мама хотела как лучше».
***
Мы поехали вместе. Я, Андрей и Ольга. Подруга вызвалась — на всякий случай.
Денис снимал однушку на окраине. Шестой этаж без лифта.
Дверь открыл заспанный парень в футболке.
– О, дядь Андрей. Привет.
– Денис. Нам нужен телевизор.
– Какой телевизор?
– Тот, который бабушка привезла.
Он замялся.
– А, этот. Ну да, бабуля подогнала. Сказала — вам не нужен.
– Нужен. Верни.
– Э, дядь Андрей, ты чего? Бабуля же сказала — вы новый купите.
– Денис. Телевизор.
Парень переводил взгляд с Андрея на меня. Потом на Ольгу.
– Ну ладно. Раз такое дело.
Он отошёл в сторону. Пропустил нас внутрь.
Телевизор висел на стене. Наш телевизор. С царапиной на рамке — Максим уронил на него игрушку в прошлом году.
Андрей молча снял его. Я взяла пульт.
– Эй, а пульт-то оставьте! – Денис дёрнулся.
– Пульт наш. От нашего телевизора.
– Бабуля сказала...
– Бабуля ошиблась.
Мы вышли. Спустились по лестнице. Загрузили телевизор в машину.
Ольга молчала. Потом сказала:
– Он маме позвонит. Сразу.
– Я знаю.
– Будет скандал.
– Я знаю.
И он был.
***
Татьяна Павловна позвонила через час. Голос звенел от ярости.
– Андрей! Что вы устроили?!
Я слышала всё — он включил громкую связь.
– Мама, мы забрали наш телевизор.
– Я его Денису подарила!
– Ты не можешь дарить чужие вещи.
– Какие чужие? Это вещи моего сына!
– Это наши вещи, мама. Мои и Иры. Мы их покупали.
– Подумаешь, телевизор! У вас денег куры не клюют! Купите новый!
– Мама. Хватит.
Пауза. Она не ожидала.
– Что значит — хватит?
– Хватит забирать наши вещи. Хватит раздавать их родственникам. Хватит решать за нас.
– Я твоя мать!
– И я тебя люблю. Но это моя семья. Моя жена. Мой дом. И ты не будешь распоряжаться нашим имуществом.
– Андрей! Как ты со мной разговариваешь?!
– Спокойно. Первый раз за три года — спокойно.
Она молчала. Дышала тяжело в трубку.
– Это она тебя настроила. Ирка твоя. Змея подколодная.
Андрей посмотрел на меня. Губы дёрнулись.
– Мама, не надо.
– Что — не надо? Правду говорю! Пришла в семью — всё испортила! Сына от матери отвернула!
– Она не отворачивала. Она терпела три года.
– Что терпела?! Я ей добро делаю! Вещи ненужные убираю, порядок навожу!
– Ты забираешь наши вещи без спроса и раздаёшь чужим людям.
– Не чужим! Родне!
– Родне, которая к нам не имеет отношения.
Пауза. Долгая.
– Значит, так. – Голос Татьяны Павловны стал ледяным. – Ты выбрал. Выбрал эту... эту женщину. Вместо матери.
– Мама, я никого не выбирал. Я просто прошу тебя уважать мою семью.
– Это не семья. Это недоразумение. Жди — ещё пожалеешь.
Она бросила трубку.
Андрей сидел с телефоном в руке. Лицо серое.
– Ты как? – спросила я тихо.
– Не знаю. Странно как-то.
Я села рядом. Взяла его за руку.
– Спасибо.
– За что?
– За то, что встал на мою сторону.
Он посмотрел на меня. Глаза усталые.
– Надо было раньше.
***
Татьяна Павловна приехала на следующий день.
Без предупреждения. Просто позвонила в дверь.
Я открыла. Она стояла на пороге с большой сумкой — как всегда. Губы поджаты. Взгляд тяжёлый.
– Нужно поговорить.
– О чём?
– Пустишь или на пороге будем?
Я отступила. Пропустила её внутрь.
Она прошла в гостиную. Посмотрела на стену — телевизор висел на месте. Хмыкнула.
– Повесили, значит.
– Повесили.
– И что, довольна?
– А вы?
Она села на диван. Положила сумку рядом. Большую, кожаную. Подарок на юбилей — Андрей покупал.
– Ирина, я пришла поговорить как взрослый человек.
– Слушаю.
– Ты настроила моего сына против меня.
– Я не настраивала. Вы сами настроили.
– Как это?
– Вы три года забираете наши вещи и раздаёте их посторонним людям.
– Не посторонним! Родне!
– Вы вчера это уже говорили. Ничего не изменилось.
Она сжала губы. Побелела.
– Я твоя свекровь.
– И что?
– Я мать твоего мужа.
– Я в курсе.
– Ты должна меня уважать!
– Уважение — это улица с двусторонним движением. Вы меня три года не уважаете. Берёте мои вещи без спроса. Называете пришлой. Говорите Андрею, что я змея.
Она молчала. Смотрела на меня исподлобья.
– Я делала это для вашего же блага.
– Какого блага?
– У вас слишком много вещей. Захламляете дом. Я помогала разгребать.
– Разгребать наш дом — не ваша забота.
– Я мать!
– Вы гость. В этом доме. Гость — ведёт себя как гость. Не лезет в чужие шкафы. Не выносит чужие вещи. Не решает за хозяев.
Она встала. Резко.
– Ты меня выгоняешь?
– Я вас прошу уйти. И больше не приходить без приглашения.
– Что?!
– Ключи.
– Какие ключи?
– От нашей квартиры. Отдайте.
Она побледнела.
– Эти ключи дал мне Андрей!
– Андрей! – позвала я.
Муж вышел из кабинета. Стоял в дверях.
– Андрюша, скажи ей! Скажи этой... – Татьяна Павловна задыхалась. – Скажи, что я имею право!
– Мама. Отдай ключи.
Тишина. Она смотрела на сына. Не верила.
– Андрюша?
– Ключи, мама.
Её руки дрожали. Она открыла сумку. Долго искала. Достала связку ключей. Бросила на диван.
– Вот. Забирайте. Подавитесь.
Повернулась к двери. И тут я сказала:
– Подождите.
Она остановилась.
– Что ещё?
Я подошла к ней. Взяла её сумку — большую, кожаную. Открыла.
– Ирина, ты что делаешь?!
– Разгребаю. У вас слишком много вещей.
Достала из сумки шарф. Кашемировый, тёплый. Она носила его каждую зиму.
– Это мой шарф!
– Был ваш. Вам не нужно, у вас много.
Она открыла рот. Закрыла.
Я достала косметичку. Дорогую, итальянскую.
– Это тоже заберу. Соседке отдам. У неё нет такой красивой.
– Ты... ты сумасшедшая!
– Нет. Я учусь у вас. Три года училась.
Она рванулась ко мне. Андрей шагнул вперёд.
– Мама. Стой.
– Она грабит меня!
– Нет. Она показывает, каково это — когда забирают твоё.
Татьяна Павловна стояла посреди гостиной. Лицо красное. Руки трясутся.
– Верни мои вещи!
Я положила шарф и косметичку на диван. Рядом с ключами.
– Забирайте.
Она схватила их. Прижала к груди.
– Вы оба... вы оба психи!
– Может быть. Но теперь вы понимаете, каково это.
Она смотрела на меня. Долго. Потом повернулась и пошла к двери.
На пороге остановилась.
– Это не конец.
– Это начало. Начало границ.
Дверь хлопнула.
Я стояла посреди гостиной. Руки дрожали. Сердце колотилось.
Андрей подошёл. Обнял меня.
– Ты как?
– Не знаю. Странно. Легко почему-то.
Мы стояли обнявшись. Молча.
Первый раз за три года — легко дышалось.
***
Ольга позвонила вечером.
– Слышала, что было?
– Откуда?
– Вера написала в общий чат родственников. Что ты «ограбила и выгнала» свекровь.
– Ограбила?
– Забрала шарф и косметичку. По её версии — силой отобрала.
Я усмехнулась.
– Я положила их на диван. Через минуту.
– Это неважно. Версия Веры — ты монстр.
– А версия мужа?
– Андрей написал, что мама забрала наш телевизор и отдала Денису. Без спроса. И что это была последняя капля.
– И что ответили?
– Разделились. Половина — за тебя. Половина — за свекровь.
– А ты?
Ольга помолчала.
– Честно?
– Честно.
– Я бы замки сменила три года назад. После блендера.
– Я знаю.
– Но ты молодец. То, что ты сделала с шарфом — гениально. Она теперь понимает, каково это.
– Или считает меня психопаткой.
– Это её проблема.
Мы поговорили ещё немного. Про Максима, про работу, про планы на выходные.
Обычный вечерний разговор. Как будто ничего не случилось.
Но случилось. Многое случилось.
Три года терпения закончились. Одиннадцать вещей — раздала. Восемь просьб — проигнорировала.
И вот теперь — всё.
***
Через неделю позвонила Вера.
– Ирина, нам нужно поговорить.
– О чём?
– О маме.
– Слушаю.
– Ты понимаешь, что ты сделала?
– Попросила вернуть наш телевизор.
– Ты унизила её!
– Я забрала свою вещь.
– Она старый человек! У неё давление! Она после твоей выходки три дня лежала!
– Вера, твоя мама три года выносила вещи из нашего дома. Без спроса. Без разрешения. Ты знала об этом.
Молчание.
– Знала, – признала она. – Но это же мама. Она хотела как лучше.
– Для кого?
– Для всех. Она всегда всем помогает.
– За наш счёт.
– Ир, ну что тебе — жалко?
– Да. Жалко. Жалко три года терпения. Жалко слёзы Максима, когда пропали машинки. Жалко своё время и нервы. Жалко — очень жалко — что я не сделала это раньше.
Вера вздохнула.
– Ты изменилась.
– Я устала.
– И что теперь?
– Теперь — границы. Чёткие. Для всех.
– Включая меня?
– Включая тебя. Если ты тоже решишь, что наши вещи — общие.
Она помолчала. Потом сказала:
– Знаешь что? Может, ты и права. Мама... мама иногда слишком много на себя берёт.
– Иногда?
– Ладно, часто. Но она не со зла.
– Дорога в ад вымощена благими намерениями.
Вера не ответила. Попрощалась. Положила трубку.
Я сидела на кухне. Пила чай. Смотрела в окно.
За окном шёл снег. Первый в этом году.
Максим прибежал смотреть.
– Мама, снег! Пойдём гулять!
– Пойдём.
Мы оделись. Вышли во двор. Лепили снежки. Смеялись.
Обычный зимний вечер. Обычное счастье.
Без свекрови. Без скандалов. Без исчезающих вещей.
Может, так и надо было с самого начала?
***
Прошло два месяца.
Татьяна Павловна не звонит. Не приходит. Не пишет.
С Андреем видится — но на его работе. Приезжает в офис, они обедают вместе. Дома не появляется.
Говорит всем, что я «выгнала её из семьи». Что «невестка — змея подколодная». Что «Андрюша под каблуком».
Родственники разделились. Вера со мной не разговаривает. Денис — тоже. Зато тётя Андрея — Людмила — написала, что «давно пора было поставить Таню на место».
Оказывается, свекровь и раньше так делала. Со всеми невестками в семье. Просто мы не общались.
Максим спрашивал про бабушку. Один раз.
– Мама, почему бабуля не приходит?
– Бабушка обиделась.
– На что?
– На то, что мы не хотим делиться нашими вещами.
Он подумал. Потом сказал:
– Но ведь мои машинки — мои. Правда?
– Правда.
– Тогда бабушка неправильно сделала.
Семь лет. Ребёнок понимает то, что взрослая женщина понять не может.
Или не хочет.
Андрей приходит с обедов с матерью усталый. Молчаливый. Я не спрашиваю, о чём они говорят. Он не рассказывает.
Но телевизор висит на стене. Никто его больше не снимает.
И это главное.
***
Вчера встретила соседку в подъезде. Ту самую — которой свекровь хотела отдать мои вещи.
– Ирина, здравствуйте.
– Здравствуйте.
Она замялась.
– Я слышала, что у вас... ну... конфликт с свекровью.
– Было.
– Она приходила ко мне. Давно ещё. Предлагала вашу кофемашину.
Я замерла.
– И что?
– Я отказалась. Сказала — это не ваше, отдавать не можете.
– И она?
– Обиделась. Сказала, что я неблагодарная. Ушла.
Я смотрела на эту женщину. Немолодую, усталую. Незнакомую почти — так, здоровались в подъезде.
– Спасибо.
– За что?
– За то, что отказались.
– Это же ваше. Как я могу чужое брать?
Нормальный человек. Простой, обычный, нормальный.
Почему моя свекровь так не может?
***
Иногда я думаю — правильно ли я сделала?
Три года терпела. Одиннадцать вещей потеряла. Восемь раз просила.
А потом — взяла и сделала то же самое. Схватила её шарф. Её косметичку. Показала, каково это.
Часть меня говорит — молодец. Наконец-то. Давно надо было.
Часть говорит — опустилась до её уровня. Стала такой же.
Ольга говорит — «это был урок». Мама говорит — «ты защитила семью». Андрей говорит — «ты сделала то, что я должен был сделать три года назад».
А свекровь говорит — «невестка — монстр».
Кто прав?
Я сижу на диване. Смотрю на телевизор. Наш телевизор. Шестьдесят пять тысяч. Царапина на рамке — от игрушки Максима.
Максим рядом. Смотрит мультики. Смеётся.
Андрей на кухне. Готовит ужин. Напевает что-то.
Обычный вечер. Обычная семья.
Без свекрови, которая решает за нас. Без исчезающих вещей. Без страха — что пропадёт в следующий раз.
Это ведь хорошо? Это ведь правильно?
Или надо было по-другому?
Терпеть дальше?
Отдать телевизор?
Промолчать в очередной раз?
Не знаю.
Три года я терпела. Три года пыталась по-хорошему.
Не получилось.
Получилось — по-другому. По её методу. «Вам не нужно, у вас много».
Зеркало. Просто показала зеркало.
Правильно я сделала? Или надо было иначе?
Как бы вы поступили на моём месте?
Ваш следующий фаворит: