– Мам, выручи. Пятьдесят тысяч. Через месяц верну.
Роман стоял в дверях — улыбка виноватая, глаза честные. Красивый, обаятельный. Я понимала, почему Катя в него влюбилась.
– На что? — спросила я.
– Ремонт. В ванной трубы потекли, срочно менять надо. А зарплата только через три недели.
Трубы. Срочно. Зарплата через три недели. Всё логично.
– Хорошо.
Я пошла в комнату, достала деньги. Откладывала на чёрный день — двенадцать лет уже. С каждой зарплаты, потом с каждой пенсии. Понемногу, но стабильно. На старость, на лекарства, на «мало ли что».
Отсчитала пятьдесят тысяч. Отдала.
– Спасибо, мам. Вы лучшая тёща на свете.
Он обнял меня — крепко, тепло. Уехал.
Через месяц не вернул.
Я не напоминала — неудобно как-то. Зять всё-таки. Может, забыл. Может, не получилось.
Через два месяца спросила:
– Ром, а те пятьдесят — когда сможешь?
Он хлопнул себя по лбу:
– Ой, мам, простите! Закрутился совсем. Скоро-скоро, на следующей неделе точно.
Не вернул. Ни на следующей неделе, ни через месяц.
Катя приехала в гости. Я осторожно спросила:
– Кать, а Рома про деньги помнит? Ну, которые на ремонт брал.
Дочь нахмурилась.
– Мам, не начинай.
– Я не начинаю. Просто спрашиваю.
– Ему сейчас тяжело. Проект на работе горит, нервы. Не дави на него.
Не дави. Я дала пятьдесят тысяч — своих, кровных — и не дави.
– Хорошо, — сказала я. — Не буду.
Вечером рассказала Виктору.
– И что ты хочешь? — спросил он.
– Хочу, чтобы вернули.
– А Катька что говорит?
– Говорит — не дави.
Виктор вздохнул.
– Ну, подождём. Может, и правда вернёт.
Ждали. Три месяца. Полгода. Год.
Не вернул.
Я начала записывать. Дату, сумму, обещание. Первая запись: «Март 2023. 50 000. "Через месяц верну". Не вернул».
Не знала, зачем. Просто — на всякий случай.
Через год — снова.
Роман приехал без Кати. Один. Вечером, после работы.
Знакомо ли вам чувство, когда деньги исчезают неожиданно: Муж 4 года откладывал на отпуск — "Накопим и поедем". Накопленное ушло на машину для его б
– Мам, нужна помощь. Восемьдесят тысяч.
Я поставила чайник. Села напротив.
– На что?
– Машина. Моя совсем сдохла, а мне по работе ездить надо. Без машины — никак. Нашёл хорошую, недорого, но нужен аванс.
– Рома, а те пятьдесят — ты помнишь?
Он опустил глаза.
– Помню. Мам, я всё верну. Сразу оба долга. Вот машину куплю — смогу на удалёнку не ездить, экономить на бензине. И верну. Честное слово.
Честное слово. Глаза честные. Улыбка виноватая.
Я думала. Восемьдесят тысяч. Это много. Это полгода моих откладываний. Это лекарства, которые я не куплю. Это отпуск, в который не поеду.
Но — зять. Муж дочери. Отец внучки.
– Хорошо.
Отдала.
Он опять обнял. Опять уехал. Опять — «через месяц».
Месяц прошёл. Два. Три.
Я позвонила.
– Рома, ты обещал вернуть.
– Да-да, мам. Скоро. Сейчас немного туго с деньгами, но скоро выправится.
– Скоро — это когда?
Пауза.
– Ну, пару месяцев. Максимум.
Пара месяцев превратилась в полгода. Потом в год.
Сто тридцать тысяч. Мои. Пенсионные. На которые я двенадцать лет жила впроголодь.
Я записала: «Август 2023. 80 000. "Через месяц верну". Не вернул».
Катя приехала на Новый год. Я отвела её в сторону.
– Дочка, нам надо поговорить.
– О чём?
– О деньгах. Рома должен сто тридцать тысяч. Уже почти два года.
Катя поджала губы.
– Мам, я просила — не поднимай эту тему.
– Как не поднимать? Это мои накопления. На старость.
– Ему сейчас тяжело. Он ищет себя. Не все сразу находят стабильную работу.
Ищет себя. Два года ищет — на мои деньги.
– Катя, я не говорю — верни сегодня. Я прошу — план. Сколько в месяц сможете отдавать? Хоть по пять тысяч.
– Мам, мы не можем по пять тысяч! У нас ипотека, коммуналка, Полинке на садик!
– А мне на лекарства? А мне на жизнь?
Катя побледнела.
– Ты это к чему?
– К тому, что я не бездонная. Сто тридцать тысяч — это большие деньги. Мои деньги.
Знакомо, когда партнёр присваивает себе чужие заслуги: Мы с коллегой делали проект вместе. Она выступила одна. Меня даже не упомянула
Она отвернулась.
– Ты всегда была меркантильной.
– Меркантильной? Я дала вам сто тридцать тысяч. Бесплатно. На два года. Это — меркантильность?
Катя молчала.
– Просто не поднимай эту тему при Роме. Он обижается.
Он обижается. Должен сто тридцать — и обижается.
Виктор вечером сказал:
– Надо перестать давать.
– Я знаю.
– И потребовать назад.
– Как? Катька злится.
Он вздохнул.
– Не знаю. Но так — нельзя.
Нельзя. Я это понимала. Но что делать — не знала.
Ещё через год — опять.
Роман позвонил вечером. Голос взволнованный.
– Мам, срочно нужно. Сто тысяч.
Я села. Сердце ёкнуло.
– На что?
– Бизнес. Мы с партнёром открываем мастерскую. Ремонт телефонов, ноутбуков. Уже есть помещение, оборудование почти купили. Не хватает стартового капитала.
– Рома, ты мне должен сто тридцать.
Пауза.
– Я помню, мам. И верну. Вот бизнес пойдёт — сразу всё верну. И старое, и новое. С процентами!
С процентами. Красиво.
– Рома, я не могу.
– Мам, пожалуйста. Это же шанс. Один раз в жизни такое бывает. Партнёр надёжный, помещение в хорошем месте. Если сейчас не вложиться — уйдёт к другому.
Я молчала.
– Мам, я клянусь. Через полгода — всё верну. Триста тысяч — как одну копейку.
Триста тысяч. Если дам ещё сто — будет двести тридцать.
Катя перезвонила через час.
– Мам, помоги ему. Пожалуйста. Он так хочет своё дело. Это для нашей семьи. Для Полинки.
Для Полинки. Внучка. Четыре года, ясные глаза, смех звонкий.
– Катя, он должен сто тридцать.
– Вернёт! Всё вернёт! Бизнес выстрелит — и вернёт!
– А если не выстрелит?
Молчание.
– Мам, ты что, не веришь в моего мужа?
Не верю. Два года обещаний — и ноль возвратов. Как верить?
Но — дочь плачет в трубку. Говорит — это шанс. Это для семьи.
– Хорошо.
Отдала сто тысяч. Последние из «неприкосновенного» запаса.
Двести тридцать тысяч. Три года. Ноль возвратов.
Записала: «Октябрь 2024. 100 000. "Бизнес выстрелит, через полгода всё верну". Не вернул».
Бизнес не выстрелил. Через три месяца партнёр сбежал с оборудованием. Мастерская закрылась.
Роман сказал:
– Мам, ну, не повезло. Бывает. Но я найду другой способ. Верну всё.
Другой способ. Два с половиной года — всё «другой способ».
Я позвонила Кате.
– Дочка, мне нужен план возврата. Конкретный. По месяцам.
Катя вздохнула.
– Опять ты за своё.
– Двести тридцать тысяч. Это моя пенсия за полтора года. Я хочу знать — когда?
– Когда сможем — тогда вернём.
– Это не ответ.
– Это единственный ответ, который у меня есть.
Я молчала.
– Мам, я прошу — не дави. Роме и так плохо. Бизнес провалился, он переживает. Не добивай его.
Не добивай. Он потерял мои сто тысяч — но не добивай его. Он должен двести тридцать — но не добивай.
– Хорошо, — сказала я. — Не буду.
Положила трубку. Сидела на кухне, смотрела в стену.
Виктор вошёл.
– Ну что?
– Ничего. Когда сможем — тогда вернём.
Он выругался. Тихо, сквозь зубы.
– Это грабёж.
– Это — зять.
– Зять-грабитель.
Нина — моя сестра — позвонила вечером.
– Как дела?
– Плохо.
Рассказала всё. Она выслушала.
– Сколько в итоге?
– Двести тридцать.
– И ничего не вернул?
– Ноль.
Нина помолчала.
– Ты понимаешь, что это — просто развод? Он тебя доит. И будет доить, пока ты позволяешь.
– А что мне делать? Это муж дочери.
– Сказать нет. На следующую просьбу — нет.
– А если Катя обидится?
– Обидится — переживёт. А ты — без пенсии на старость.
Она права. Я это знала. Но как сказать «нет» — когда дочь плачет, когда внучка смотрит ясными глазами?
Прошло три месяца.
Звонок. Роман. Голос — испуганный.
– Мам, срочно. Семьдесят тысяч.
Я замерла.
– На что?
– Полинка. Заболела. Нужно обследование, анализы. Срочно.
Полинка. Моя внучка. Четыре года.
– Что с ней?
– Не знаем ещё. Врачи говорят — надо полное обследование. А в поликлинике очередь на три месяца. Платно — быстрее.
Обследование. Полинка. Болеет.
– Рома, ты должен двести тридцать.
– Мам, это же ребёнок! Ваша внучка!
Голос обиженный, возмущённый. Как я смею — деньги считать, когда внучка болеет?
– Я понимаю. Просто…
– Мам, пожалуйста. Катя плачет каждый день. Мы не знаем, что с ребёнком. Помогите.
Полинка. Моя девочка. Смех, косички, «бабушка, почитай сказку».
– Хорошо.
Отдала семьдесят тысяч. Последние. Совсем последние. На карточке осталось пятнадцать тысяч — на месяц еле хватит.
Триста тысяч. За три года. Ноль возвратов.
Записала: «Январь 2025. 70 000. "На лечение Полины. Срочно". Не вернул».
Через неделю позвонила Кате.
– Как Полинка?
– Нормально. Врачи сказали — ничего страшного. Простуда затянувшаяся.
– Слава богу. А обследование что показало?
Пауза.
– Какое обследование?
– Ну, на которое деньги брали. Семьдесят тысяч.
Молчание. Долгое.
– Мам, я не понимаю, о чём ты.
Сердце сжалось.
– Катя. Рома звонил две недели назад. Сказал — Полина болеет, нужно срочное платное обследование. Я дала семьдесят тысяч.
Тишина.
– Мам, Полинка не болела. То есть, простуда была, но мы в обычную поликлинику ходили. Бесплатно.
Я села. Ноги не держали.
– То есть — не было обследования?
– Нет.
– А семьдесят тысяч?
Молчание.
– Мам, я не знаю. Надо у Ромы спросить.
Спросить. У Ромы. Который соврал про больного ребёнка, чтобы выманить деньги.
– Спроси.
– Мам…
– Спроси и перезвони.
Положила трубку.
Руки тряслись. Не от страха — от злости. Он соврал. Про внучку. Про болезнь. Чтобы я дала денег.
Через час позвонила Катя.
– Мам, я поговорила с Ромой.
– И?
– Он говорит… — голос дрогнул. — Он говорит, что деньги нужны были на отпуск. Мы очень устали, хотели на море. Но ты бы не дала на отпуск. Вот он и…
– Соврал про болезнь ребёнка.
– Мам, он не хотел…
– Он соврал. Что моя внучка больна. Чтобы я дала денег на его отдых.
Катя молчала.
– И вы поехали?
– Да. В Турцию. Неделю назад вернулись.
Турция. Пока я сидела и переживала за «больную» Полину — они загорали в Турции. На мои семьдесят тысяч.
– Катя, это — мошенничество.
– Мам, не преувеличивай…
– Это мошенничество. Он выманил деньги, используя ложь о больном ребёнке. Моём ребёнке. Моей внучке.
– Он вернёт!
– Триста тысяч. За три года. Ноль возвратов. Четырнадцать обещаний. И теперь — ложь про больную Полину.
Голос мой стал тихим. Очень тихим.
– Катя, я хочу деньги назад. Все триста.
– Мам, это невозможно!
– Тогда — план. Конкретный, по месяцам. Сколько будете возвращать.
– Мы не можем сейчас…
– Можете. Турцию оплатили — значит, можете.
Молчание.
– Мам, ты всё разрушишь. Если будешь давить — Рома уйдёт. Он уже на грани.
Он на грани. Должен триста тысяч, соврал про больного ребёнка, отдохнул в Турции — и он на грани.
– А я не на грани? Двенадцать лет копила. На старость. Теперь — ноль. И я должна молчать?
– Мам, пожалуйста. Ради Полины.
Ради Полины. Которой он соврал, что она болеет.
– Ладно, Катя. Поговорим потом.
Положила трубку.
Вечером открыла соцсети. Нашла страницу Ромы. Фотографии из Турции — море, бассейн, коктейли. Полина в круге плавает, смеётся. Катя в купальнике.
Счастливая семья. На мои деньги.
Сохранила скриншоты. К переписке с обещаниями.
Виктор посмотрел через плечо.
– Это что?
– Турция. На наши семьдесят тысяч.
Он долго молчал. Потом сказал:
– Хватит.
– Что хватит?
– Терпеть. Молчать. Давать. Хватит.
Я знала — он прав. Но что делать — всё ещё не понимала.
Через месяц — день рождения Полины. Пять лет.
Катя позвала всех. Пятнадцать человек — родственники, друзья. Праздновали у них дома, накрыли стол.
Я пришла с подарком — большой медведь, которого Полина хотела. И с папкой. Скриншоты, записи, даты.
Виктор сказал перед выходом:
– Уверена?
– Нет. Но молчать — не могу больше.
Праздник шёл хорошо. Тосты, смех, игры с детьми. Полина в короне именинницы, счастливая.
Роман разливал шампанское, шутил. Обаятельный, лёгкий. Никто бы не подумал, что он должен триста тысяч.
После торта — взрослые остались за столом. Дети ушли играть.
Мама Ромы — Светлана Петровна — произнесла тост:
– За молодых! За их прекрасную семью! За то, что они всего добиваются сами!
Сами. Добиваются. На мои триста тысяч.
Я встала.
– Можно мне?
Все посмотрели.
– Хочу дополнить тост.
Катя напряглась. Почувствовала.
– Мам, может, потом?
– Нет. Сейчас.
Я достала папку.
– Светлана Петровна, вы сказали — они всего добиваются сами. Хочу уточнить.
Открыла первый лист.
– Март две тысячи двадцать третьего. Пятьдесят тысяч рублей. «На ремонт, через месяц верну». Не вернул.
Тишина.
– Август две тысячи двадцать третьего. Восемьдесят тысяч. «Машина для работы, через месяц верну». Не вернул.
Роман побледнел.
– Октябрь две тысячи двадцать четвёртого. Сто тысяч. «Бизнес, через полгода всё верну». Бизнес прогорел. Не вернул.
Светлана Петровна смотрела на сына. Лицо — каменное.
– Январь две тысячи двадцать пятого. Семьдесят тысяч. — Я посмотрела на Романа. — «Полина болеет, срочное обследование».
Достала скриншот. Фотография из Турции — Полина в бассейне.
– Полина не болела. Деньги ушли на отпуск.
Катя встала.
– Мама, хватит!
– Нет. Я три года молчала. Триста тысяч. Мои пенсионные. Двенадцать лет копила. На старость. На лекарства.
Показала всем папку.
– Вот переписка. Четырнадцать раз он обещал вернуть. «Через месяц», «скоро», «честное слово». Сколько вернул?
Посмотрела на Романа.
– Ноль. Ни копейки.
Он сидел красный. Молчал.
– И последнее. Когда я спрашивала про деньги — Катя говорила: «Не поднимай тему». «Не дави». «Ему тяжело».
Повернулась к дочери.
– Ему тяжело. А мне — легко? Мне шестьдесят. Я на пенсии. Эти триста тысяч — моя подушка безопасности. Была.
Катя заплакала.
– Ты разрушаешь мою семью!
– Я? Я разрушаю? Или он — который три года врёт? Который на мои деньги в Турцию ездит? Который про больную внучку сочиняет?
Светлана Петровна встала.
– Рома, это правда?
Он молчал.
– Рома!
– Ну… — он развёл руками. — Так получилось. Я хотел вернуть, но…
– Но не вернул, — закончила я. — Три года. Четырнадцать обещаний. Триста тысяч.
Я положила папку на стол.
– Вот всё. Документы, переписка, скриншоты. Можете проверить.
Взяла сумку.
– С днём рождения, Полиночка. Бабушка тебя любит.
Внучка смотрела на меня из дверей — не понимала, что происходит.
Я вышла.
На улице стояла долго. Дышала. Руки дрожали.
Сделала это. При всех. На дне рождения внучки.
Виктор вышел следом.
– Как ты?
– Не знаю.
– Ты правильно сделала.
Правильно ли? Не уверена.
Но молчать — больше не могла.
Прошло два месяца.
Катя не звонит. Не пишет. Не отвечает на сообщения.
Я написала ей через неделю после праздника: «Дочка, давай поговорим».
Ответ: «Ты опозорила моего мужа при всех. О чём говорить?»
Я написала ещё: «Он должен триста тысяч. Я не опозорила — я сказала правду».
Ответ: «Это была не твоя правда. Это были наши дела».
Ваши дела. На мои деньги.
Роман написал один раз. Длинное сообщение: «Вы разрушили нашу семью. Из-за вас Катя неделю плакала. Из-за вас моя мать теперь ко мне не приезжает. Вы всё испортили. И деньги — не про деньги. Вы просто хотели унизить меня».
Я не ответила. Что тут скажешь?
Светлана Петровна позвонила через три дня после праздника.
– Это правда? Всё, что вы сказали?
– Да. Могу переслать переписку.
– Не надо. Я верю.
Молчание.
– Он мне тоже должен. Сто пятьдесят. Я думала — только мне.
Оказывается, не только мне. Четыреста пятьдесят тысяч — двум матерям. И ни копейки возврата.
– Что вы думаете делать? — спросила она.
– Не знаю. Дочь не общается. Внучку не вижу.
– Мой сын тоже не общается. Сказал — я предала его, когда не заступилась.
Предала. Он должен — и его предали. Логика.
Нина звонит каждую неделю.
– Как ты?
– Терплю.
– Правильно сделала.
– Дочь не разговаривает.
– Переживёт. Поймёт когда-нибудь.
Когда-нибудь. Может, через год. Может, через пять. Может — никогда.
Виктор иногда ездит к ним. Тайком. Привозит Полину к нам на час.
– Бабушка! — внучка бросается навстречу. — Я скучала!
– Я тоже, солнышко.
– А почему ты не приезжаешь?
Как объяснить пятилетнему ребёнку? Что бабушку не пускают. Что есть взрослые ссоры, в которых дети — заложники.
– Так получилось, зайка. Но я тебя люблю.
– Я тоже тебя люблю.
Она уезжает — и в доме снова тихо.
Деньги — так и не вернули. Ни рубля. Даже не предложили план.
Триста тысяч. Три года обещаний. Ноль возврата.
Иногда ночью лежу и думаю: надо было молчать? Терпеть? Давать дальше?
Тогда бы — видела внучку каждую неделю. Тогда бы — Катя звонила. Тогда бы — праздники вместе.
Но — триста тысяч. Мои. Пенсионные. На которые я двенадцать лет отказывала себе во всём.
И ложь про больную Полину. Чтобы в Турцию съездить.
Нет. Молчать — не могла.
Только скучаю. По внучке. По дочери. По тому, как было раньше — когда они приезжали, когда смеялись за столом, когда Полина сидела у меня на коленях.
Теперь — тишина.
Перегнула я тогда? На дне рождения, при всех, с папкой и скриншотами?
Или триста тысяч моих пенсионных — не те деньги, которые можно простить и забыть?
То, что обсуждают: