– Уберите своих детей! Они орут как резаные!
Галина Петровна стояла у забора. Руки в боки. Губы поджаты. Халат застёгнут криво.
Я посмотрела на часы. Три часа дня. Суббота.
Артём и Даша играли в бадминтон на лужайке. Смеялись. Бегали. Как все дети.
– Галина Петровна, сейчас день. Выходной.
– И что? Я отдыхаю! А они мешают!
Я хотела сказать — а ваша собака не мешает? Та самая, которая лает с шести утра. Каждый день.
Но промолчала. Как всегда.
***
Мы переехали в этот дом четыре года назад. Маленький посёлок под Москвой. Тихое место. Хорошая школа рядом. Участок с садом.
Мечта.
Соседи казались приятными. Надежда Ивановна слева — пенсионерка, вдова. Всегда улыбается, угощает детей яблоками из своего сада.
Галина Петровна справа — тоже на пенсии. Живёт одна. Детей нет. Мужа нет — развелась двадцать лет назад.
Первый год всё было хорошо. Здоровались, иногда болтали через забор. Она угощала нас клубникой, я носила ей пироги.
А потом появилась собака.
Три года назад Галина Петровна завела овчарку. Взрослую, из приюта. Сказала — для охраны. Одной страшно.
Я понимала. Женщина в возрасте, одна в доме. Собака — логично.
Но эта собака лаяла.
Не просто лаяла — выла, рычала, заливалась. С шести утра. Каждый божий день.
Шесть утра. Воскресенье. Отпуск. Больничный. Неважно. Ровно в шесть — концерт.
Сорок минут непрерывного лая. Потом перерыв. Потом снова.
Первые месяцы я терпела. Думала — привыкнет, успокоится, научится.
Не привыкла. Не успокоилась. Не научилась.
Я пошла к Галине Петровне. Вежливо. С улыбкой.
– Галина Петровна, ваша собачка немного шумит по утрам. Может, как-то...
– Рекс — охранник! Он работает!
– Я понимаю. Но в шесть утра...
– А что — в шесть утра? Я в шесть встаю. И вам полезно. Кто рано встаёт, тому бог подаёт.
Она захлопнула калитку.
Я стояла и не понимала. Это — ответ? Это — решение проблемы?
Ладно. Может, просто день плохой. Попробую ещё раз.
Одиннадцать раз. Одиннадцать раз за два года я просила её что-то сделать с собакой. Купить ошейник. Забирать в дом. Хотя бы закрывать окно.
Одиннадцать раз — один ответ: "Собака работает, не мешайте".
Я смирилась. Что делать? Соседи не выбирают.
А вот и другая история про то, как коллеги злоупотребляют правами: Коллега жаловалась начальству на мои "частые" больничные - 3 дня за год. Она брала 25 дней
А потом она начала жаловаться на моих детей.
***
Первая жалоба была в мае. Два года назад.
Артёму тогда было семь, Даше — четыре. Они играли во дворе. Бегали, кричали, веселились.
Обычные дети. Обычный день.
Галина Петровна появилась у забора.
– Елена! Ваши дети шумят!
Я вышла на крыльцо.
– Добрый день. Что случилось?
– Они орут! Невозможно!
– Они играют.
– Пусть играют тихо!
Тихо. Ребёнок четырёх лет. Играет тихо.
– Галина Петровна, сейчас два часа дня. По закону шуметь можно.
– При чём тут закон? Я отдыхаю!
Я посмотрела на неё. На эту женщину, чья собака будит меня в шесть утра.
– Хорошо. Дети, пойдёмте внутрь.
Увела детей. Не хотела скандала.
Думала — это единичный случай. Плохое настроение. Бывает.
Ошиблась.
***
С того дня жалобы стали регулярными.
Дети играют в песочнице — "шумят".
Дети качаются на качелях — "скрипят".
Дети прыгают на батуте — "трясут землю".
Дети смеются — "орут как ненормальные".
Двадцать три раза за лето. Я считала.
Двадцать три раза Галина Петровна приходила к забору и требовала тишины.
В два часа дня. В три. В четыре. В пять.
Никогда — после девяти вечера. Никогда — рано утром. Только днём. Когда по закону шуметь разрешено.
Но её собака лаяла в шесть утра. Это — нормально. Это — "работа".
А мои дети играли в три часа дня. Это — преступление. Это — "невозможно".
Я пыталась объяснить.
– Галина Петровна, дети — это дети. Они не могут быть тихими.
А ещё есть люди, которые считают чужое имущество своим: Родня 5 лет таскала инструменты и «забывала» вернуть. Я посчитала убытки — 48 тысяч. Лавоч
– Моё поколение умело вести себя!
– Времена другие.
– Времена! Распустили! Никакого воспитания!
– Мои дети воспитаны. Они просто играют.
– Пусть играют на площадке!
– У нас свой двор. Они имеют право.
– Право! Все только о правах! А обязанности где?
Обязанности. Интересно, какие обязанности у её собаки?
Молчать в шесть утра? Не лаять сорок минут подряд?
Но я не сказала. Снова.
Почему?
Потому что конфликт — это энергия. Это нервы. Это время.
Муж на вахте. Дети маленькие. Я одна справляюсь с домом, работой, садом.
Сил на войну с соседкой — нет.
***
Летом стало хуже.
Галина Петровна завела привычку — следить за нашим двором.
Я видела её в окне. Постоянно. Стоит, смотрит, ждёт.
Как только дети выходили — она появлялась.
– Опять?!
– Галина Петровна, они просто вышли.
– Сейчас начнётся!
– Они ещё ничего не делают.
– Я знаю, что будет!
Она знала. Заранее знала, что мои дети будут "орать". Ещё до того, как они открыли рот.
Дети это чувствовали.
– Мама, почему тётя злая? — спрашивала Даша.
– Она не злая. Просто устала.
– Она всегда устала?
– Наверное.
– А почему её собака лает, а наша нет?
У нас не было собаки. Но Даша знала — у соседки есть. И она лает. Громко.
– Это её собака.
– А почему ей можно, а нам нельзя?
Хороший вопрос. Мне тоже хотелось знать ответ.
***
В июле Галина Петровна вынесла конфликт на публику.
В нашем посёлке есть общий чат. Для объявлений, новостей, соседских вопросов.
Она написала:
"Уважаемые соседи! Обращаюсь к семье из дома 15 (Елена). Ваши дети нарушают покой. Постоянный крик, шум, беготня. Невозможно отдохнуть. Прошу принять меры. В противном случае буду вынуждена обратиться в полицию".
Я прочитала и не поверила.
В полицию. За то, что дети играют во дворе. Днём.
Ответила в чат:
"Галина Петровна, мои дети играют в дневное время, когда шуметь разрешено законом. Если вас беспокоит шум — могу порекомендовать беруши. С уважением, Елена".
Может, резковато. Но терпение заканчивалось.
Соседи отреагировали по-разному.
Надежда Ивановна написала мне лично: "Лена, не обращай внимания. Она ко всем придирается. Ты — молодец".
Кто-то из соседей поставил "лайк" моему ответу.
Кто-то — её сообщению.
А сама Галина Петровна написала:
"Я так и знала. Хамство и неуважение. Воспитывать надо было, пока маленькие были. Теперь — пожинаете".
Пожинаем. Что именно мы пожинаем?
Счастливых детей, которые играют на свежем воздухе?
Да, ужасный урожай.
***
Через неделю она вызвала участкового.
Я была дома одна с детьми. Максим — на вахте. Как обычно.
Звонок в калитку. Открываю — молодой полицейский. Смущённый какой-то.
– Добрый день. Вы Елена?
– Да.
– Поступила жалоба. На шум.
Я посмотрела на часы. Половина четвёртого. Суббота.
– Какой шум?
– Соседка жалуется, что ваши дети кричат.
Артём и Даша в этот момент сидели в песочнице. Строили замок. Молча.
– Вот мои дети. Кричат?
Участковый посмотрел. Дети подняли головы. Помахали.
– Нет. Не кричат.
– Вот именно. Они играют во дворе. В дневное время. По закону — имеют право.
– Я понимаю. Но жалоба есть. Нужно зафиксировать.
– Фиксируйте.
Он записал что-то в блокнот.
– Елена, я вижу, что нарушений нет. Но соседка настойчивая. Будет жаловаться ещё.
– Я знаю.
– Может, поговорите? По-соседски?
– Я пыталась. Одиннадцать раз.
– Одиннадцать?
– За два года. Она не слышит.
Он вздохнул.
– Понимаю. Тогда... терпите, наверное.
– А можно встречную жалобу?
– На что?
– Её собака лает с шести утра. Каждый день. Сорок минут.
Он замер.
– Каждый день?
– Каждый. Уже три года.
– И вы не жаловались?
– Нет. Терпела. Думала — соседи, надо уживаться.
Он покачал головой.
– Вы — святая.
– Или глупая.
Участковый ушёл. Я осталась с детьми.
И с мыслью: а может, правда — подать жалобу? Встречную?
Но что-то останавливало. Это значило бы — война. Открытая. Официальная.
Я не хотела войны.
Пока не хотела.
***
Август. Жара. К нам приехали гости.
Моя сестра Ирина с семьёй. Двое детей — ровесники наших. Артём и Даша были счастливы.
Четверо детей играли во дворе. Шумно? Да. Громко? Конечно. Это дети.
Было пять часов вечера. Суббота. Гости, шашлыки, смех.
Галина Петровна появилась через десять минут.
Не у забора. У калитки. Вошла без приглашения.
– Это невозможно!
Все замолчали. Гости смотрели на неё.
– Галина Петровна, вы к нам?
– Я требую тишины! Немедленно!
Ирина подошла ко мне.
– Это кто?
– Соседка.
– Та самая?
– Та самая.
Галина Петровна стояла посреди нашего двора. В халате. В тапочках. С красным лицом.
– Я вызову полицию!
– Вызывайте, — сказала я. — Сейчас пять часов вечера. Законное время.
– Мне плевать на законы! Мне нужна тишина!
– Тогда закройте окна.
– Что?!
– Окна. Закройте. И не будете слышать.
– Ты мне указываешь?!
Она перешла на "ты". При гостях.
Муж Ирины — Сергей — встал.
– Женщина, вы на чужой территории. Без приглашения. Это называется — нарушение границ.
– Какие границы?! Это мой посёлок!
– Это — частная собственность. Выходите.
Галина Петровна побелела.
– Вы... вы все... наглецы!
Она развернулась и ушла. Хлопнула калиткой так, что та чуть не слетела.
Гости молчали.
Потом Ирина сказала:
– Лена, и ты это терпишь?
– Два года.
– А её собака?
– Лает с шести утра.
– И ты молчишь?
– Молчу.
Ирина покачала головой.
– Это ненормально.
– Я знаю.
– Ты должна что-то сделать.
– Что?
– Не знаю. Но что-то.
Легко сказать — что-то. А что именно?
***
После того скандала я начала записывать.
Каждый день. С шести утра. Ставила телефон на запись.
Лай. Вой. Рык. Сорок минут. Иногда — час.
За месяц у меня набралось тридцать записей. Тридцать доказательств того, что её собака — не менее шумная, чем мои дети.
Нет. Более шумная.
Мои дети играли два часа в день. Максимум. Днём. Когда положено.
Её собака лаяла каждое утро. В шесть. Когда все спят.
Кто тут нарушает покой?
Надежда Ивановна как-то сказала:
– Лена, я тоже слышу эту собаку. Каждое утро. Но жаловаться... как-то неудобно.
– Почему?
– Ну, Галина — давно здесь. Пятнадцать лет. Привыкли все.
– Привыкли к тому, что она мешает?
– Привыкли не связываться.
Вот оно. Привыкли не связываться.
Галина Петровна жила здесь пятнадцать лет. Я — четыре. Она — старожил. Я — пришлая.
И все терпели. Потому что "неудобно".
А она — не терпела. Она жаловалась. Требовала. Давила.
Почему ей можно, а мне — нельзя?
***
Сентябрь. Дети пошли в школу. Во дворе стало тише.
Я думала — Галина Петровна успокоится.
Нет.
– Они бегают после школы!
– Десять минут. Пока переодеваются.
– Это невыносимо!
Десять минут. После шести часов в школе.
– Галина Петровна, вы сами себя слышите?
– Что?
– Дети бегают десять минут. Ваша собака лает час каждое утро. Кто из нас мешает?
Она замерла.
Первый раз за два года я сказала это вслух.
– Моя собака — охранник!
– А мои дети — дети. Им положено бегать.
– Не положено! Положено слушаться!
– Они слушаются. Просто — играют.
– Это не игра! Это — хулиганство!
Хулиганство. Бадминтон во дворе — хулиганство.
– Галина Петровна, давайте договоримся. Вы не жалуетесь на моих детей — я не жалуюсь на вашу собаку.
– У меня нет повода жаловаться!
– У меня — есть. Тридцать записей. Каждое утро. С шести.
Она побледнела.
– Ты записывала?!
– Да. На всякий случай.
– Это... это незаконно!
– Нет. Это — самозащита.
Она стояла и смотрела на меня. Будто впервые увидела.
– Ты мне угрожаешь?
– Я предлагаю мир. Вы не трогаете моих детей — я не трогаю вашу собаку.
– Моя собака никому не мешает!
– Спросите у Надежды Ивановны. У Валентины. У любого соседа.
– Они все на твоей стороне!
– Они все не высыпаются из-за вашего Рекса.
Она развернулась и ушла. Молча.
Я думала — это конец.
Ошиблась.
***
Через неделю был её день рождения.
Я узнала случайно — Надежда Ивановна сказала.
– Галина — пятьдесят девять отмечает. Позвала родню.
– Поздравлю, — сказала я. Без энтузиазма.
– Может, помиритесь?
– Может.
Я испекла пирог. Простой, яблочный. Мирный жест.
Пошла к ней. Позвонила в калитку.
Открыла какая-то женщина. Моложе Галины. Похожа.
– Вы к кому?
– К Галине Петровне. Поздравить. Я соседка.
– А, соседка!
Её лицо изменилось. Стало холодным.
– Та самая? С детьми?
– Да. Та самая.
– Мама про вас рассказывала.
– Что рассказывала?
– Что вы — хамка. И дети ваши — невоспитанные.
Я стояла с пирогом в руках.
– Я принесла пирог. На день рождения.
– Не нужен нам ваш пирог.
Она захлопнула калитку.
Я стояла и смотрела на закрытую дверь.
Пирог в руках. Отказ в лицо.
Вот как.
***
Вечером позвонил Максим. С вахты.
– Как дела?
Я рассказала. Про пирог. Про дверь. Про "хамку".
Он молчал долго. Потом сказал:
– Лена, хватит.
– Что — хватит?
– Хватит терпеть. Она не понимает по-хорошему.
– А по-плохому — что?
– То же самое. Что она делает тебе.
– То есть?
– Жалобы. Записи. Официально.
Я думала. Это значило бы — война.
– Макс, я не хочу войны.
– Она уже идёт. Ты просто не воюешь.
– Но...
– Лена, она два года третирует тебя и детей. За что? За то, что они играют? Днём? Во дворе?
– Да.
– А её собака лает в шесть утра. И ты молчишь.
– Молчу.
– Почему?
Хороший вопрос. Почему я молчу?
Потому что не хочу конфликта?
Но конфликт уже есть. Она его создала. Я просто не отвечаю.
– Не знаю.
– Я знаю. Потому что ты добрая. Слишком добрая. Но она этим пользуется.
– Ты думаешь?
– Уверен. Она видит, что ты не отвечаешь — и продолжает. Потому что безнаказанно.
Безнаказанно.
Двадцать три жалобы за лето. Участковый. Скандал при гостях. Пирог в лицо.
Безнаказанно.
– Что мне делать?
– То же, что она. Только — по закону.
***
Я думала неделю.
Советовалась с Ольгой — подругой. С Надеждой Ивановной. С Валентиной — председателем уличного комитета.
Все говорили одно: "Давно пора".
– Лена, она всех достала, — сказала Валентина. — Но жаловаться — неудобно. Как-то... мелочно.
– А на меня жаловаться — не мелочно?
– Она — такая. Ей можно.
– Почему?
Валентина пожала плечами.
– Привыкли.
Опять — привыкли.
Привыкли, что она может. А другие — нет.
Но я — не привыкла. Я — устала.
***
В субботу я проснулась в шесть утра.
Не от будильника. От лая.
Рекс заливался как обычно. Сорок минут. Потом перерыв. Потом — снова.
Я лежала и слушала.
И думала: а что, если?
Встала. Взяла колонку. Включила запись.
Лай собаки. Громко. На весь двор.
Открыла окно. Направила колонку в сторону дома Галины Петровны.
И включила на полную.
Пять минут. Десять. Пятнадцать.
Рекс лаял в записи. Рекс лаял вживую. Дуэт.
Через двадцать минут появилась Галина Петровна.
Выбежала во двор. В халате. В бигуди. С красным лицом.
– Что это?!
– Это ваша собака. Запись.
– Выключи немедленно!
– Почему? Вам же нравится этот звук?
– Это издевательство!
– Нет. Это — демонстрация. Того, что слышу я каждое утро. Два года.
Она стояла и хватала ртом воздух.
– Ты... ты...
– Я — такая же, как вы. Только в другое время.
– Это — утро! Люди спят!
– Вот именно. Люди спят. А ваша собака — лает. Каждый день. В шесть утра.
– Моя собака — охранник!
– А мои дети — дети. И они играют днём. Когда положено.
Я выключила колонку.
Тишина.
Рекс продолжал лаять. Один теперь.
– Галина Петровна, давайте так. У меня есть тридцать записей вашей собаки. Есть показания соседей. Есть основания для жалобы.
– Жалобы?!
– Да. На нарушение тишины в ночное время. С шести до восьми — это ещё ночное по закону.
Она побледнела.
– Ты не посмеешь.
– Посмею. Если вы не оставите в покое моих детей.
– Это шантаж!
– Это — справедливость.
Мы стояли и смотрели друг на друга. Через забор. Как две армии.
– Что ты хочешь?
– Чтобы вы не жаловались на моих детей. Они играют днём. Когда положено. Имеют право.
– А ты?
– А я не буду жаловаться на вашу собаку. Хотя могу.
Пауза. Долгая.
– Это — ультиматум?
– Это — предложение. Мир или война. Выбирайте.
Она молчала. Смотрела на меня.
Потом развернулась и ушла.
Я стояла во дворе. Руки дрожали.
Что я наделала?
***
Надежда Ивановна появилась через час.
– Лена, я всё слышала.
– И что думаете?
– Думаю — правильно. Давно пора было.
– Вы так считаете?
– Все так считают. Галина — зарвалась. Ей нужен был отпор.
– Но так... резко?
– А как ещё? Она два года тебя третировала. Вежливо — не работало.
Вежливо — не работало. Правда.
Одиннадцать разговоров. Двадцать три жалобы. Участковый. Скандалы.
Вежливо — не работало.
– Надежда Ивановна, а вы бы подписали жалобу? На собаку?
– Да. Давно хотела. Просто... одной как-то.
– А если не одна?
Она посмотрела на меня.
– Ты собираешь подписи?
– Думаю об этом.
– Я — подпишу. И Валентина подпишет. И Петровы с другой стороны.
– Серьёзно?
– Серьёзно. Эта собака всем надоела. Просто никто не хотел первым.
Первым.
Никто не хотел быть первым. А я — стала.
***
За неделю я собрала семь подписей.
Семь соседей, которые подтверждали: собака лает с шести утра, нарушает покой, мешает спать.
Не жалоба ещё. Просто — документ. На всякий случай.
Галина Петровна узнала. Не знаю, как.
Пришла ко мне. Сама.
– Ты собираешь подписи против меня?
– Не против вас. Против вашей собаки.
– Это — одно и то же!
– Нет. Вы — человек. Собака — собака. Она лает — она нарушает закон.
– Какой закон?!
– О тишине. С одиннадцати вечера до восьми утра — нельзя шуметь. Ваша собака шумит с шести. Каждый день.
– Она — охранник!
– Охранник, который мешает спать всему посёлку.
Галина Петровна стояла и смотрела на меня. Глаза влажные. Губы дрожат.
– Ты хочешь, чтобы я избавилась от Рекса?
– Нет. Хочу, чтобы он не лаял в шесть утра.
– Как?
– Ошейник от лая. Держать в доме. Закрывать окна. Способов много.
– Это — расходы!
– Моя бессонница — тоже расходы. Здоровье.
Она молчала.
– Галина Петровна, я не хочу войны. Правда. Мы — соседи. Нам жить рядом.
– Тогда зачем ты это делаешь?
– Потому что вы не оставляете меня в покое. Два года. Двадцать три жалобы. Участковый. Скандалы.
– Я защищаю свой покой!
– А я — защищаю своих детей. И свой сон.
Пауза.
– Что ты предлагаешь?
– То же, что раньше. Вы не жалуетесь на детей — я не жалуюсь на собаку.
– И подписи?
– Останутся у меня. На всякий случай. Если вы передумаете.
Она смотрела на меня долго. Потом сказала:
– Ладно.
– Ладно — что?
– Не буду жаловаться. На детей.
– А собака?
– Куплю ошейник. Попробую.
Попробует. Не "обязательно". Попробует.
Но это — уже что-то.
– Хорошо. Договорились.
Она кивнула. Ушла.
Я стояла во дворе. Смотрела ей вслед.
Это — победа?
Или перемирие?
***
Прошёл месяц.
Галина Петровна не жаловалась. Ни разу.
Дети играли во дворе. Смеялись, бегали, кричали.
Никто не выходил к забору. Никто не требовал тишины.
Рекс лаял тише. Не с шести — с семи. Не сорок минут — десять.
Ошейник помогал. Или она стала забирать его в дом. Не знаю. Не спрашивала.
Мы не разговариваем.
Здоровается — еле-еле. Кивок. Молча.
Я отвечаю так же.
Война закончилась. Но мира — нет.
Надежда Ивановна говорит:
– Ты молодец. Поставила её на место.
Валентина говорит:
– Давно надо было. Мы все терпели.
Максим говорит:
– Правильно сделала. Иначе бы не остановилась.
А я — не знаю.
Правильно ли?
Я включила запись её собаки. В шесть утра. Громко.
Это было... мелко? Жестоко?
Или — справедливо?
Она два года третировала моих детей. За то, что они — дети. Которые играют. Днём.
А её собака лаяла каждое утро. И это было — нормально. Для неё.
Я просто показала ей — как это. Быть на другой стороне.
Это было нужно?
Или можно было иначе?
***
Вчера Артём спросил:
– Мама, почему тётя больше не ругается?
– Мы договорились.
– Как?
– Поговорили.
– И она перестала?
– Перестала.
Он кивнул. Убежал играть.
Даша сказала:
– Мне нравится во дворе. Там весело.
– Играй, солнышко.
– А тётя не придёт?
– Не придёт.
Дети счастливы. Играют. Смеются.
Это — главное? Или нет?
Я сижу на веранде. Смотрю на них.
И думаю.
Два года я терпела. Пыталась по-хорошему. Объясняла, просила, уступала.
Не работало.
Потом — один раз — я сделала то же, что она. Показала ей зеркало. Громко. В шесть утра.
И она — отступила.
Это правильный метод?
Или я опустилась до её уровня?
Можно было иначе?
Разговаривать ещё?
Терпеть дальше?
Переехать?
Не знаю.
Знаю одно: дети играют. Собака молчит. Соседка не жалуется.
Это — результат.
Соседка жаловалась, что мои дети шумят — играют во двореНо осадок остался.
Её взгляд из окна. Каждый раз, когда я выхожу во двор.
Холодный. Тяжёлый.
Она не простила.
Может, и не простит никогда.
Стоило ли оно того?
Правильно я сделала?
Или надо было терпеть дальше?
Её собака лаяла с шести утра. Мои дети играли в три часа дня.
Кто из нас нарушал покой?
Ответьте мне. Я правда хочу знать.
Как бы вы поступили на моём месте?
Редакция рекомендует: