– Тамарочка, я на пару часов! Туда-сюда, ты и не заметишь!
Жанна стояла на пороге с двумя детьми. Егор – шесть лет тогда, тихий, рюкзак с динозавром на спине. Ника – три, держалась за брата. Жанна – маникюр лиловый, сумка через плечо, из сумки торчит косметичка. Не бутылочка. Не салфетки. Косметичка.
– Жанна, ты не предупреждала.
– Ой, ну так получилось! Дела! Я быстро!
Она уже разувала Нику. Поставила детей в коридор, чмокнула Егора в макушку, крикнула «спасибо, сестрёнка!» и ушла. Дверь хлопнула. Лифт загудел. Всё.
На руках у меня была Варя. Моя дочь. Четыре месяца. Колики с утра, я не спала вторую ночь. Павел – в рейсе, Челябинск, вернётся в понедельник. Пятница, семь вечера. Я одна. С тремя детьми. Двое – чужие.
Егор и Ника стояли в коридоре в уличных ботинках. Без сменной одежды. Без зубных щёток. Без пижам. Рюкзак Егора – внутри раскраска и два карандаша. У Ники – ничего. Даже носков запасных.
Я позвонила Жанне. Гудки. Перезвонила. Гудки. Ещё раз. Ещё. Двенадцать звонков за вечер. Ни одного ответа.
Накормила детей тем, что было – макароны с сосисками. Нашла Варину старую пижаму для Ники, Егору дала Павлову футболку – огромная, до колен, но чистая. Уложила всех. Варя плакала до двух ночи. Ника проснулась от крика, тоже заплакала. Егор лежал тихо, смотрел в потолок.
В субботу утром – звонок Жанне. Гудки. Сообщение: «Жанна, когда заберёшь детей?» Прочитано. Без ответа.
Воскресенье, шесть вечера. Звонок в дверь. Жанна. Маникюр свежий – уже не лиловый, а бирюзовый. Пахнет духами.
– Спасибо, сестрёнка! Ну как они?
– Нормально. Жанна, я тебе двенадцать раз звонила.
– Ой, телефон разрядился! Ты же знаешь, у меня зарядка вечно ломается.
– Предупреждай заранее. И привози вещи. Щётки, одежду, пижамы.
Но есть люди, которые злоупотребляют доверием работодателя: Коллега жаловалась начальству на мои "частые" больничные - 3 дня за год. Она брала 25 дней
– Ладно-ладно!
Она забрала детей. Егор на пороге обернулся и сказал:
– Спасибо, тёть Тамар. Макароны были вкусные.
Рюкзак с динозавром качнулся на его спине. Дверь закрылась.
Я села на пол в коридоре. Варя спала. В квартире пахло чужими детьми – апельсиновый шампунь, которым я мыла Нику, потому что своего у неё не было.
Через две недели – снова. Пятница. Звонок в дверь. Жанна, дети, рюкзак с динозавром. «На пару часов!» Исчезла до воскресенья.
Через месяц – снова. Два раза за март. Три раза за апрель. Павел в рейсах по четыре-пять дней, и Жанна будто чувствовала – привозила именно когда его не было. Я спросила напрямую:
– Ты специально ждёшь, пока Паша уедет?
– Ой, Тамар, просто совпадает! Не выдумывай!
Совпадало каждый раз. За первый год – двадцать шесть «подбросов». Я считала. Привычка – сжимать челюсть и считать. Двадцать шесть выходных из пятидесяти двух. Половина моих выходных – на чужих детей.
К Егору и Нике у меня претензий не было. Дети как дети. Егор – тихий, рисовал динозавров, помогал убирать со стола. Ника – шумная, но добрая, играла с Варей. Дети не виноваты, что мать у них – Жанна.
А Жанна – Жанна жила. Развелась пять лет назад, муж уехал в другой город, алименты платил нерегулярно. Жанна работала администратором в салоне красоты. Работа – по будням. Выходные – «её время». Так она говорила. Её время на что – я выяснила случайно.
Суббота. Дети у меня. Жанна «по делам». Я открыла телефон – лента, листаю, привычка. И увидела. Жаннина страница. Фото: клуб, неоновый свет, коктейль в руке. Подпись: «Свобода! 💃» Время публикации – час ночи. В ту ночь, когда её дети спали на моём диване в чужих пижамах.
Я сделала скриншот. Сжала челюсть. Убрала телефон.
Павел вернулся из рейса. Я показала.
А вот как коллеги Жанны боролись за справедливость на работе: Коллега жаловалась начальству на мои "частые" больничные - 3 дня за год. Она брала 25 дней
– Вот, – сказала я. – Твоя сестра. Клуб. Коктейли. Час ночи. А я везу её дочь в неотложку.
Это была отдельная история. За неделю до этого Ника ела молочную кашу – я сварила, не зная. Лицо пошло пятнами, губы опухли. Аллергия на молочный белок. Жанна не предупредила. Ни разу за полтора года «подбросов» не сказала: «У Ники аллергия». Я узнала, когда ребёнок задыхался на моей кухне.
Скорая. Неотложка. Укол. Справка. Я стояла в коридоре больницы с чужим ребёнком на руках, и медсестра спросила:
– Вы мать?
– Нет. Я – никто.
Павел посмотрел на скриншот. На справку. Потёр затылок.
– Я поговорю с ней.
Поговорил. Я слышала через стенку. Жанна орала:
– Я что, не имею права отдохнуть?! Я одна! Я их тяну! У меня ни выходных, ни жизни!
Павел что-то бормотал. Тихо, примирительно. Как всегда.
Ничего не изменилось. Через неделю – снова. Пятница. Дети. Рюкзак. «Пару часов».
Свекровь позвонила в субботу утром.
– Тамарочка, Жанне тяжело одной. Ты же понимаешь. Помоги сестре.
– Она мне не сестра, Людмила Ивановна.
– Ну невестке. Какая разница. Семья!
– Семья – это когда предупреждают. Когда оставляют вещи. Когда говорят об аллергии. А не когда бросают детей и уходят в клуб.
Пауза.
– Жанна молодая, ей нужно отдыхать, – сказала свекровь.
– Мне тридцать два. У меня трёхлетняя дочь. Мне тоже нужно отдыхать. Но я не подбрасываю Варю кому попало и не ухожу танцевать.
– Тамара, ты злая.
Она положила трубку. Я стояла с телефоном. Ника рисовала за столом. Егор читал книжку. Варя строила башню из кубиков. Три ребёнка в моей квартире. Один – мой.
Я воспитатель в детском саду. Двадцать три ребёнка в группе, пять дней в неделю. Я люблю детей. Это моя работа, моё призвание. Но даже воспитателю нужен выходной. А мои выходные – Егор, Ника, Варя, готовка, стирка, укладывание, ночные подъёмы. Два-три раза в месяц – гарантированно. Четыре тысячи рублей на еду для двоих лишних ртов каждый раз. За четыре года – больше двухсот тысяч. Шесть рабочих дней я потеряла, отпрашиваясь, когда Жанна не забирала вовремя. Четырнадцать раз дети оставались до понедельника.
Я вела счёт. Не в блокноте – в голове. Бухгалтерия воспитателя.
Варе исполнилось четыре. День рождения – суббота. Я готовила неделю: торт – сама, три коржа, крем, мастика. Шарики – заказала. Подарок – конструктор, Варя мечтала. Подружки – четыре девочки из садика, родители обещали привезти к двенадцати. Маленький праздник. Первый настоящий день рождения, когда Варя уже понимает, что он – её.
Пятница, пять вечера. Звонок в дверь. Жанна.
– Тамарочка, у меня совещание! Срочное! На работе аврал! Дети посидят тихонько, ты даже–
– Нет, – сказала я. – Завтра у Вари день рождения. Я готовила неделю.
– Они тихо посидят! Ты даже не заметишь!
– Жанна, нет.
Она уже разувала Нику. Егор стоял с рюкзаком, смотрел на меня. Тихие глаза. Динозавр на спине.
– Мама сказала, мы ненадолго, – сказал он.
Челюсть. Сжать. Разжать.
Жанна поставила Нику на пол, выпрямилась и сказала:
– Тамара, я прошу тебя по-человечески. Мне некуда их деть.
– А подруги? А свекровь? А няня?
– Подруги заняты. Мама – давление. Няня – дорого. Ты – бесплатно.
Она это сказала. Вслух. «Ты – бесплатно».
И ушла.
Дети остались. Егор и Ника – голодные. Не ели с обеда. Жанна не оставила ни денег, ни еды, ни одежды. Рюкзак с динозавром. Два карандаша.
Я накормила их. Макароны – без молока, для Ники отдельно. Уложила. Утром – Варин день рождения. Четыре подружки. Три торта (Егор и Ника тоже хотели). Конструктор. Шарики. Праздник получился. Но не тот, который я планировала. Я бегала между пятью детьми, резала торт, собирала мастику с пола, успокаивала Нику (она поссорилась с Вариной подружкой), искала Егора (он спрятался в шкафу – застеснялся). Варя задула свечи. Загадала желание. Потом подошла ко мне и спросила:
– Мам, а когда тётя Жанна заберёт Егора и Нику? Я хочу, чтобы ты только со мной играла.
Мне стало горько. Не зло – горько. Дочь в свой день рождения просит, чтобы чужие дети уехали. Потому что мама – не её. Мама – общая. Мама – бесплатная.
Жанна не забрала в субботу. Не забрала в воскресенье. Телефон – недоступен. Сообщения – прочитаны, без ответа. Понедельник. Мне – на работу. Варю – в сад. А Егор и Ника – у меня на руках. Я позвонила заведующей, отпросилась. Шестой рабочий день за четыре года.
Жанна приехала в понедельник вечером. Маникюр – коралловый. Свежий.
– Ой, телефон сел! Я же говорила – зарядка!
– Жанна. Ты оставила детей на три дня. Без предупреждения. Без вещей. Без еды. У дочери был день рождения.
– Ну и что? Дети же всё равно играли вместе!
– Ещё раз – и я не открою дверь.
Жанна подхватила детей. Егор обернулся на пороге. Рюкзак. Динозавр. Тихие глаза.
– Спасибо, тёть Тамар.
Я сжала челюсть так, что зубы скрипнули.
Жанна позвонила через час. Весёлая.
– Тамарочка, не обижайся! Я же не специально! Через две недели у меня командировка, дети побудут у тебя пару дней, ладно?
– Я сказала – нет.
– Ты что – бессердечная? Это же дети! Племянники твоего мужа!
Свекровь позвонила на следующий день.
– Тамара, Жанна плакала. Ты ей отказала. Это же племянники! Семья!
Я стояла на кухне. Варя ела кашу. Рисовую, без молока – привычка, после истории с Никой я перестала варить молочные каши вообще. На всякий случай.
– Людмила Ивановна, – сказала я. – Я – воспитатель, а не приют. У меня своя дочь. И ваша дочь четыре года использует меня как бесплатную няню. Два-три раза в месяц. Без вещей, без денег, без предупреждения. Больше ста раз за четыре года. Я потеряла шесть рабочих дней. Потратила двести тысяч на еду для чужих детей. Отвезла Нику в неотложку, потому что Жанна не удосужилась сказать про аллергию. И ни разу – ни разу – не услышала «спасибо» без слова «ой».
Пауза.
– Ты всё считаешь, – сказала свекровь. – Считалка.
– Я воспитатель. Считать – часть работы. И вот что я насчитала: хватит.
Павел вернулся из рейса. Я рассказала. Про день рождения Вари. Про понедельник. Про «бесплатно». Про командировку.
– Тамар, ну потерпи, – сказал он. – Она же одна.
– Она одна по собственному выбору. И по собственному выбору ходит в клубы, пока её дети спят на чужом диване.
– Она моя сестра.
– А я – твоя жена. И Варя – твоя дочь. Которая в свой день рождения попросила, чтобы чужие дети уехали. Потому что мама – занята. Чужими детьми.
Павел замолчал. Потёр затылок. Его жест – как у Артёма переносица, как у кого-то ещё что-то. Мужчины трут части головы, когда не знают, что сказать.
– Я поговорю, – сказал он.
– Ты уже говорил.
– Ещё раз.
Он поговорил. Жанна обещала. «Больше не буду. Честно-честно». Как ребёнок. Бирюзовый маникюр на руке, которой она клялась.
Ноябрь. Пятница. Павел – в рейсе. Самара. Телефон – зона покрытия плохая, связь через раз.
Звонок в дверь. Девять вечера. Варя уже спала.
Я открыла. Жанна. Егор. Ника. Рюкзак с динозавром. Сумка через плечо, косметичка торчит.
– Командировка, – сказала Жанна. – Три дня. Максимум.
– Нет.
– Тамара.
– Я сказала – нет. Мы договаривались.
– Мне некуда их деть!
– Свекровь. Подруги. Няня.
– Мама – давление! Подруги – заняты! Няня – дорого!
– Я – тоже занята. И я – тоже дорого. Двести тысяч за четыре года.
Жанна посмотрела на меня. Потом на детей. Потом опять на меня.
– Тамара, ты серьёзно? Ты оставишь детей на улице?
– Я не оставляю. Ты – оставляешь.
Она развернулась. Поставила детей на лестничную площадку. Егор – с рюкзаком. Ника – за руку.
– Пусть постоят, – сказала Жанна. – Посмотрим, какая ты бессердечная.
И ушла. Лифт загудел. Двери закрылись.
Егор стоял на площадке. Ника прижалась к нему. Ноябрь. В подъезде – градусов двенадцать. Дети в осенних куртках, без шапок.
– Тёть Тамар, – сказал Егор. – Мама сказала, мы ненадолго.
Рюкзак с динозавром. Тихие глаза. Десять лет. Он всё понимал. Он знал, что мать его бросила на площадке, чтобы надавить на меня.
Челюсть. Сжать. Не разжимать.
Я забрала детей в квартиру. Накормила. Бутерброды с сыром – быстро, не до готовки. Уложила на диван. Варя проснулась от шума, вышла, увидела Егора и Нику.
– Опять? – спросила она.
Четыре года. Моя дочь. «Опять».
Я укрыла Нику одеялом. Погладила Егора по голове. Пошла на кухню.
Позвонила Жанне. Гудки. Ещё раз. Ещё. Сообщение: «Жанна, забери детей». Прочитано. Без ответа.
Позвонила свекрови.
– Людмила Ивановна, Жанна оставила детей на лестничной площадке и ушла. Где она?
– Не знаю, Тамарочка. Командировка, наверное.
– Какая командировка? Она администратор в салоне. У них нет командировок.
– Ну значит, дела. Не волнуйся, она заберёт.
– Когда?
– Ну, через пару дней.
Положила трубку. Я набрала Павла. Вне зоны. Сообщение – не доставлено.
Восемнадцать звонков Жанне за ночь и утро. Ни одного ответа. Ни одного.
Утро. Суббота. Я сидела на кухне. Три ребёнка спали. Телефон на столе. Восемнадцать исходящих – Жанна. Ноль входящих.
Я – воспитатель. Не приют. У меня одна дочь. Одна зарплата. Одна жизнь. И четыре года я отдавала половину своих выходных чужой женщине, которая танцевала в клубах, пока её дети ели макароны на моей кухне.
Я взяла телефон. Набрала номер.
– Здравствуйте. Отдел опеки и попечительства? Я хочу сообщить. По моему адресу находятся двое несовершеннолетних детей. Мальчик десяти лет и девочка семи. Привезены неизвестной женщиной вчера вечером. Родители на связь не выходят. Местонахождение – неизвестно. Дети без документов, без вещей, без еды.
Пауза на том конце.
– Ваше имя?
– Тамара Викторовна. Адрес продиктую.
– Вы знаете, кто родители?
Я посмотрела на рюкзак Егора. Динозавр. Потёртый, со сломанной молнией. Четыре года он привозит один и тот же рюкзак.
– Нет, – сказала я. – Не знаю. Женщина оставила детей и ушла. Кто она – мне неизвестно.
Положила трубку. Поставила телефон на стол. Руки не тряслись. Челюсть – сжата. Тихо.
Через час приехали. Двое – женщина и мужчина. Удостоверения. Вежливые. Я открыла дверь. Показала детей. Они спали на диване, укрытые моим одеялом. Рюкзак стоял на полу.
– Когда привезли? – спросила женщина.
– Вчера, около девяти вечера. Женщина оставила и ушла.
– Вы звонили ей?
– Восемнадцать раз. Не отвечает. Вот журнал вызовов.
Она посмотрела. Восемнадцать исходящих. Ноль входящих.
– Мы заберём детей в отделение. Попробуем установить родителей.
Егор проснулся. Увидел чужих людей. Потянулся к рюкзаку.
– Тёть Тамар?
– Всё будет хорошо, Егор, – сказала я.
Он посмотрел на меня. Тихие глаза. Десять лет. Он понимал. Может, не всё, но достаточно.
Нику разбудили. Она заплакала. Тихо, как котёнок. Её завернули в куртку, посадили в машину. Егор шёл рядом, держал сестру за руку. Рюкзак с динозавром – на спине.
Я стояла на балконе и смотрела, как машина уехала. Ноябрь. Серое небо. Голые деревья.
Варя подошла.
– Мам, Егор и Ника уехали?
– Уехали.
– Насовсем?
Я не ответила. Взяла её на руки. Прижала. Она пахла детским шампунем. Моим. Нашим.
Жанна объявилась через четыре часа. Позвонила – мне, не в опеку. Орала так, что я отвела телефон от уха.
– Ты вызвала опеку?! На моих детей?! Ты – вызвала – опеку?!
– Ты оставила детей на лестничной площадке. Без документов. Без вещей. Без еды. И не отвечала на звонки. Восемнадцать звонков. Что мне оставалось?
– Ты знала, что это мои дети!
– Я знала. А опека – нет. И вот теперь они знают тоже.
Жанна бросила трубку. Через час перезвонила свекровь. Не кричала. Говорила тихо, холодно, как замороженная труба.
– Тамара, ты понимаешь, что ты натворила? Жанну вызовут на комиссию. Её могут поставить на учёт. Ты ей жизнь ломаешь.
– Людмила Ивановна. Четыре года ваша дочь бросала своих детей в моей квартире. Больше ста раз. Без вещей, без денег, без предупреждения. Четырнадцать раз не забирала до понедельника. Я шесть раз отпрашивалась с работы. Я потратила двести тысяч на еду для её детей. Я отвезла Нику в неотложку, потому что Жанна не сказала про аллергию. И когда я наконец сказала «нет» – она оставила детей на лестничной площадке в ноябре. Кто тут ломает жизнь?
Свекровь молчала. Потом:
– Ты за это ответишь.
И положила трубку.
Павел вернулся из рейса в понедельник. Вошёл, увидел моё лицо. Сел на табуретку в прихожей.
– Что случилось?
Я рассказала. Всё. Площадка. Восемнадцать звонков. Опека. Машина. Рюкзак с динозавром.
Павел слушал. Тёр затылок. Долго.
– Ты правда вызвала опеку?
– Правда.
– На мою сестру?
– На женщину, которая бросила двоих детей на лестничной площадке в ноябре и перестала отвечать на звонки.
– Тамара, это же Жанна.
– Именно. Это Жанна. Которая четыре года делала так. И ничего не менялось. Ни после разговоров. Ни после просьб. Ни после ультиматумов. Я сказала «нет» – она оставила детей на площадке. Что дальше, Паша? В следующий раз – в подъезде зимой? Под дверью?
Он молчал. Смотрел в пол.
– Ты мог быть дома, – сказала я. – Ты мог сказать ей «нет» четыре года назад. Ты мог поговорить так, чтобы она услышала. Но ты был в Самаре. В Челябинске. В Казани. А я была здесь. С тремя детьми. Одна.
Павел встал. Ушёл в комнату. Закрыл дверь.
Я стояла в прихожей. На полке для обуви стоял рюкзак Егора. С динозавром. Жанна забыла забрать. Или Егор оставил специально – чтобы вернуться.
Я взяла рюкзак. Поставила в шкаф. Закрыла дверь.
Прошло два месяца. Жанну вызвали на комиссию по делам несовершеннолетних. Поставили на учёт. Назначили проверки – раз в месяц. Она в бешенстве. Пишет в семейный чат: «Тамара мне жизнь сломала». Свекровь не разговаривает со мной. Звонит Павлу, не мне. Говорит с ним тихо, я слышу через стенку: «Разведись с ней. Она – змея».
Павел не разводится. Но и не разговаривает. Утром – «доброе утро». Вечером – «спокойной ночи». Мне или Варе – непонятно. Может, стенке.
Жанна детей больше не привозит. Вообще. Не звонит. Не пишет. Мы виделись один раз – у свекрови, на её дне рождения. Жанна сидела в углу и не смотрела в мою сторону. Егор подошёл ко мне в коридоре, когда никто не видел.
– Тёть Тамар, мы к вам больше не приедем?
Я присела. Посмотрела ему в глаза. Тихие. Взрослые. Десять лет.
Не смогла ответить. Погладила по голове. Он кивнул. Ушёл к матери.
Рюкзак с динозавром до сих пор стоит в моём шкафу. Я иногда открываю дверцу и смотрю на него. Потёртый. Сломанная молния. Два карандаша внутри – синий и зелёный.
Варя вчера спросила:
– Мам, а Егор вернётся за рюкзаком?
Я не знаю.
Золотая коллекция: