Максим жил на дальней заимке не от хорошей жизни. После того как развалился совхоз, а жена, не вынеся бесконечной борьбы с бедностью, ушла в город с торговым агентом, он махнул на всё рукой. Продал полуразвалившийся дом в деревне, купил старую, но крепкую избушку у лесного озера Глухое и поселился там. Занимался тем, что ловил рыбу, собирал дикоросы, изредка охотился — не ради забавы, а для пропитания. Жил по солнцу, в тишине, которая со временем перестала быть пугающей и стала родной.
Найти их он решил случайно, возвращаясь с дальнего болота, где собирал клюкву. Шёл старой волчьей тропой, и нос, привыкший к лесным запахам, уловил сладковато-гнилостный душок. Не трупный — нет. Запах болезни, гноя и отчаяния. Он свернул к его источнику — под скальный выступ, поросший мхом. Там, в небольшой пещерке-берлоге, лежала волчица. Она была мертва уже несколько дней. А рядом с ней, прижавшись к её остывшему боку, лежали двое. Волчата. Очень маленькие, слепые ещё, едва покрытые тёмно-серым пушком. Они были живы, но едва. Один даже не шевелился, только слабо вздрагивал. Второй, чуть покрупнее, пытался сосать м..ртвую мать.
Максим стоял и смотрел. Правило было железным: не трогать. Природа сама решит. Но оставить их здесь… Значит, подписать смертный приговор. Они умрут от голода в ближайшие сутки, или их найдёт и растерзает какая-нибудь лесная падальщица.
«Дурак ты, Максим, — сказал он себе вслух, хриплым голосом, которым почти не пользовался. — Совсем спятил в одиночестве».
Но руки уже действовали сами. Он снял свой потный свитер, завернул в него два тёплых, едва шевелящихся комочка и понёс домой, к озеру.
Первую неделю он не спал. Выкармливал их из соски разведённым сгущённым молоком с яичным желтком. Меньший, тот, что был слабее, не выжил. Умер тихо, заснув у него на коленях после кормления. Максим похоронил его под старой рябиной у дома. Второй, крепыш, выкарабкался. Он оказался невероятно живучим. Когда у него открылись глаза — мутно-голубые, а потом жёлтые, как осенняя луна, — он первым делом укусил Максима за палец. Слабо, беззубо, но с намерением.
Максим назвал его Буян. И не ошибся. Второму волчонку, которого он нашёл неделей позже, когда вернулся на то место в тщетной надежде, что появились ещё, дал имя Тихий. Тот действительно был тише, осторожнее, наблюдательнее. Буян же носился по избе как ураган, грыз всё, что плохо лежало, требовал еды громким, не волчьим, а каким-то требовательным повизгиванием.
Максим знал, что растит волков. Он не обманывал себя. Их уши встали рано и острыми. Лапы росли несоразмерно быстро. А в их играх была не щенячья возня, а жёсткие, молчаливые схватки за воображаемую добычу, за место у миски. Он начал их готовить к лесу рано. Сначала выносил во двор, потом — на прогулки, всегда на поводках, сшитых из старой парашютной стропы. Учил не бояться звука выстрела (стрелял в воздух вдалеке). Но главное — учил охотиться. Не приносил им мясо на блюдечке. Брал на цепь одного, другого вёл с собой в лес, показывал, как скрадывать зайца, как находить мышиные норы. Они схватывали на лету. Инстинкт просыпался мгновенно.
Он построил для них большой вольер из крепкой сетки, когда они подросли. Не из страха, а чтобы соседи-охотники, которых изредка навещала нужда, не увидали и не подняли панику. Волки жили на грани двух миров: вольера и леса, куда он их всё чаще стал отпускать, сначала на день, потом на несколько. Они возвращались всегда. Буян — с оскалом и поцарапанной мордой, Тихий — молча, с задумчивым видом. Иногда приносили «подарки» — придушенного зайца или лесного голубя. Максим принимал это как дань.
Но он знал, что час расставания близок. Они становились слишком крупными, слишком дикими. В их глазах, когда они смотрели на него, была уже не детская привязанность, а сложная смесь привычки, уважения и тлеющей, неукротимой свободы. Однажды Тихий, самый смышлёный, научился открывать щеколду вольера. Они ушли в лес на три дня. Максим не спал, прислушиваясь к ночным звукам. А потом они вернулись — худые, повзрослевшие, пахнущие чужими территориями и дичью. И в тот момент он понял — они прощаются.
Он сделал это сам. Отвёл их в самую глубь заповедной зоны, километров за двадцать от дома. Положил перед ними по большому куску оленины.
— Всё, братья. Пора. Вы — волки. Ваше место там. — Он махнул рукой в сторону бескрайнего, молчаливого леса. — Не приходите к дому. Люди… они не поймут.
Буян, как всегда, тыкался ему в грудь, лизал руки. Тихий стоял поодаль, его жёлтые глаза смотрели на Максима без выражения. Потом он развернулся и тронулся рысью в чащу. Буян, поколебавшись, с воем бросился за ним. Больше Максим их не видел. Лишь иногда по утрам находил у порога следы — крупные, чёткие, с характерным волчьим рисунком. Они его проверяли. Или напоминали о себе.
Жизнь вернулась в привычное, одинокое русло. Только теперь тишина стала громче. Он ловил себя на том, что разговаривает с пустым вольером, с двумя мисками, которые так и не убрал.
А потом случилась беда. Не лесная, а человеческая, самая подлая. В тех краях объявилась банда «чёрных лесорубов». Они валили лес вне делянок, продавали и уходили до прихода проверок. Максим, зная каждый уголок своих владений, стал им костью в горле. Он не лез с предупреждениями — он просто появлялся. Молча, с ружьём за плечом, стоял на опушке и смотрел, пока те, нервничая, не сворачивали работу и не уезжали. Он стал для них призраком, помехой.
Однажды поздним вечером он возвращался из райцентра на своём старом «Буране». Вез лекарства для больной спины и пачку писем от дочери, которая изредка вспоминала об отце. Забыв заправиться, он заглох на глухом лесном перегоне, в трёх километрах от поворота на свою заимку. Пришлось идти пешком.
Его нагнали на полпути. Внедорожник с затемнёнными стёклами резко затормозил рядом. Вышли трое. Не местные — городские, в камуфляже, с наглыми, жестокими лицами. Он узнал в одном того, кто руководил валкой.
— А, наш лесной сторож! — сказал тот, которого звали Гектор. — Как раз тебя искали. Поговорить.
Разговор не задался с первых слов. Они требовали, чтобы он «не маячил», не мешал работе. Сулили деньги. Максим молчал, сжимая в кармане ключи от «Бурана». Потом, когда один из них грубо ткнул его в плечо, он ответил: «Убирайтесь. Пока живы».
Это было ошибкой. Они набросились на него. Были сильнее, моложе. Скрутили, бросили в кузов внедорожника. Повезли вглубь леса, на одну из своих брошенных делянок. У Максима, от удара по голове, поплыло сознание. Он понял, что везут не просто запугивать. Везут «решать вопрос». Навсегда.
На делянке, среди гор обрезков и пней, его вытащили из машины. Было темно, светили фарами. Гектор, сказал спокойно:
— Лес большой. Места хватит. Сам виноват — не в своё дело лез.
Один из его подручных, здоровенный детина, поднял монтировку. Максим закрыл глаза, мысленно прощаясь с озером, с избушкой, с небом, которого сейчас не было видно.
И в этот миг лес ответил.
Сначала это был звук. Не вой. Глухое, предупредительное рычание, которое вырвалось сразу из двух глоток где-то в темноте, за кольцом света фар. Оно было таким низким, зловещим, наполненным чистой, дикой угрозой, что у бандитов руки опустились сами собой.
Из тени, на границу света, вышли двое. Волки. Огромные, взрослые, с густой зимней шерстью. Один — матёрый, с проседью на морде и шрамом над глазом (Буян!). Другой — чуть стройнее, двигавшийся абсолютно бесшумно (Тихий!). Они стояли, не нападая. Просто стояли, перекрывая единственную дорогу к машине. Их глаза, отражённые в свете фар, горели зелёным огнём.
— Что за хрень?.. — прошептал тот, что с монтировкой.
— Волки… — сказал Гектор, и в его голосе впервые прозвучала трещина. — Их тут не должно быть…
Буян сделал шаг вперёд. Оскал, который он обнажил, был не для устрашения. Это было обещание. Простое и ясное. Тихий, не двигаясь с места, издал короткий, высокий звук — что-то вроде тявканья, но настолько пронзительного, что по спине пробежали мурашки. Это был сигнал.
И лес вокруг зашевелился. Не буквально. Но в темноте между деревьями замелькали другие тени, другие пары горящих глаз. Их было не двое. Их было, казалось, целая стая.
Это был блеф. Максим, даже в полуобморочном состоянии, понял это. Волки редко ходят большими стаями зимой. Скорее всего, это были те же двое, просто мастерски создававшие иллюзию численности, используя темноту и панику. Но блеф сработал.
— В машину! Быстро! — закричал Гектор, бросаясь к внедорожнику.
Его подручные, не раздумывая, кинулись за ним. Они влетели в салон, двери захлопнулись, двигатель взревел. Внедорожник, срываясь с места и меся грязь, рванул прочь с делянки, оставив Максима лежать на земле.
Наступила тишина. Свет фар растаял вдали. Максим попытался подняться, но не смог. Он лежал на спине и смотрел в чёрное небо, по которому уже плыли редкие звёзды.
К нему подошли они. Сначала Буян. Осторожно обнюхал его лицо, тёплый, шершавый язык лизнул щёку. Потом Тихий. Тот просто сел рядом, положив голову на лапы, и уставился в темноту, в сторону, где скрылась машина. Они охраняли.
Максим не помнил, как прошла ночь. Он то приходил в себя, то проваливался в забытье. Волки не уходили. Когда начало светать, он смог наконец сесть. Буян и Тихий встали одновременно. Посмотрели на него. И в их взглядах не было ни собачьей преданности, ни дикой злобы. Было что-то невыразимо древнее и простое: «Ты наш. Мы пришли».
Он кивнул им, не в силах выговорить слово. Потом, опираясь на ствол сосны, поднялся и, шатаясь, пошёл в сторону заимки. Он шёл медленно. Волки шли рядом. Не вплотную, а по бокам, как почётные стражи, охранники. Так они прошли все три километра. До самого поворота на его дорогу. Там он остановился, обернулся.
— Спасибо, братья, — прохрипел он. — Идите. Вас могут увидеть.
Буян ткнулся ему в руку, Тихий издал тот самый короткий звук. Потом они развернулись и, не оглядываясь, мягкой волчьей рысцой растворились в утреннем тумане, поднимавшемся с озера.
Бандитов поймали через неделю. Кто-то из своих же сдал. Максим в полицию не ходил. Сказал, что упал с «Бурана». Он знал, что правду ему не поверят. Да она была и не нужна.
Прошло много лет. Максим по-прежнему живёт на заимке. Время от времени, особенно в лунные, морозные ночи, он выходит на крыльцо и слушает. Иногда до него доносится далёкий, сливающийся в унисон волчий вой. Он знает, что это не просто вой. Это весточка. Голоса с той стороны границы, которую он когда-то перешёл, подбирая в свитер двух слепых комочков. Он спас их от см..рти в холодной пещере. А они, став владыками чащи, спасли его от смерти в ещё более холодном человеческом равнодушии и жадности. Их договор не был написан. Он был выношен в молчании, в мисках с молоком, в совместных прогулках по осеннему лесу и в той страшной ночи на делянке. И пока этот немой договор жив, Максим знает — он не один в своём царстве тишины и деревьев. Где-то там, в звериной тьме, за его покой бдят жёлтые, понимающие глаза.
Читайте также:
📣 Еще больше полезного — в моем Telegram-канале и МАХ
Присоединяйтесь, чтобы не пропустить!
👉 ПЕРЕЙТИ В КАНАЛ