На краю дальневосточной деревни Глубинка, где за последним покосившимся забором сразу начиналась нескончаемая, дышащая сыростью и тайнами уссурийская тайга, жила баба Нюра. Анна Степановна для официальных бумаг, а для всех — просто баба Нюра. Вдова, дети в городе, жила одна в старом, но крепком срубе, доставшемся ещё от лесозаготовителей-первопоселенцев. Жила небогато, но с достоинством: огород, куры, полезны травы, которые она собирала, зная каждую тропинку на десятки вёрст вокруг. И была у неё одна, никому не ведомая тайна.
Года три назад, возвращаясь с дальнего клюквенника, она нашла в буреломе тигрёнка. Маленького, тощего, с перебитой задней лапой — следы капкана. Рядом — следы крупной тигрицы и… свежая кр..вь, много кр..ви. Видимо, мать пог..бла в стычке с браконьерами или медведем. Тигрёнок сидел, прижавшись к тр..пу огромной кабанихи, которую загрызла, видимо, его мать, и жалобно, по-кошачьи мяукал. Баба Нюра остановилась. Правила тайги суровы: не трогать. Но в глазах зверёныша она увидела не дикую злобу, а тот же детский, беспомощный страх, что бывает у раненых зайчат или выпавших из гнезда птенцов.
«Ну, что ж ты, царь тайги, в такое влип», — прошептала она и, пересилив страх, завернула его в свой старенький пуховый платок.
Выхаживала тайком, в старом леднике-погребе за домом. Лапу вправила, как умела, наложила шину из лучины, кормила сначала козьим молоком из соски, потом мясом. Назвала его, само собой, Царём. Он быстро окреп, но хромота осталась. Когда он подрос и начал проявлять характер, баба Нюра стала потихоньку приучать его к лесу. Выводила на прогулки, показывала, как охотиться на зайцев. Она разговаривала с ним, как с разумным. И он, казалось, понимал. Не рычал, когда она промывала старые раны, смотрел на её уходящую в лес спину жёлтыми, внимательными глазами.
А потом, когда он стал размером с крупную собаку, она отпустила его. Отвела в самую глушь, к скалистому распадку. «Иди, Царь. Твоё место тут. Не ходи к людям. Застрелят». Тигр долго смотрел ей вслед, а потом медленно, хромая, скрылся в зарослях папоротника. Баба Нюра плакала в тот день впервые за много лет. Но знала — так правильно.
С тех пор прошло два года. В окрестностях деревни поговаривали о хромом амурском тигре, который странно себя ведёт: не трогает скот, избегает людей, но будто бы патрулирует определённую территорию. Браконьеры, повадившиеся в те края, стали пропадать. Находили потом их развороченные палатки, погнутые ружья и следы — огромные, с характерной протаскивающей полосой. Лес стал тише и спокойнее. Баба Нюра знала, чьих это рук дело. Иногда у порога она находила «подарок» — тушку свежего косули и тд. Она брала мясо, а шкуру и голову относила в лес, на старый пень. Плата. Или знак: «Я помню».
Беда пришла не из тайги, а по дороге. Из ближайшей колонии строгого режима, что была за полсотни километров, сбежали трое. Не просто уголовники, а отпетые, приговорённые за разбой и уб..йства. Они уб..ли конвоира, угнали грузовик с продуктами и, бросив его в лесу, пошли напролом, к границе. Шли ночами, скрывались, но голод и холод делали своё дело. Они вышли к Глубинке не для того, чтобы просить помощи. Они вышли, чтобы взять.
Выбрали они дом на отшибе — бабы Нюры. Потому что одиноко, потому что старуха, потому что видели дымок из трубы. Вломились на рассвете, когда она топила печь. Были злые, голодные, отчаянные. Морозные, с синими от холода лицами и диким блеском в глазах.
— Бабуль, принимай гостей! — хрипло крикнул старший, Костяг, бывший лесоруб, с руками, как ломы. — Еды, тепла, одежды. И помалкивай.
Бабушка Нюра не закричала. Она оглядела их оценивающим, спокойным взглядом, будто не бандитов, а больных щенков видела.
— Сапоги снимайте, порог грязный, — только и сказала она, поворачиваясь к печи. — Щи стоят. Хлеб на столе.
Её ледяное спокойствие их ошеломило. Они, ожидавшие истерик, мольб, растерялись. На жратву набросились, давясь. Потом Костяг выложил план: «Сидим до вечера. Ты нам еды в дорогу, тёплые портянки. А потом… мы тебя свяжем, в чулан. Не умр..шь. А вылезешь — мы уже далеко».
Бабушка молча кивнула. Она шила им мешки из старого ватина, варила картошку. Но глаза её постоянно скользили к маленькому окошку, выходящему в тайгу.
К вечеру, когда они уже собрались её связывать, на пороге появился младший из беглецов, Витька-цыганёнок, который стоял на стреме. Он был белый как полотно.
— Костяг… там… — он не мог выговорить.
— Что там?
— Глаза… в темноте… жёлтые. Огромные.
Костяг грубо отпихнул его, схватил обрез, который отнял у одного уб..того егеря. Высунулся в сени. Во двор уже спускались синие сумерки. И в этих сумерках, у самого леса, стоял Он.
Амурский тигр. Взрослый, могучий. Его шкура в последних лучах солнца отливала медью и золотом. Он стоял неподвижно, только кончик хвоста чуть подрагивал. Его жёлтые, с вертикальными зрачками глаза, были прикованы к освещённому окну избы. Он не рычал. Он просто смотрел. И это молчаливое наблюдение было страшнее любого рёва.
— Тигра! — сдавленно выдохнул Костяг. — Хромой царь…
Бабушка Нюра, стоявшая у печи, тихо сказала: «Это он за мной пришёл. Не любит, когда у меня гости без спроса».
Третий беглец, умный и трусливый Пашка-Книжник, залез на лавку. — Он… он на людей не нападает просто так. Говорят…
— Говорят чушь! — рявкнул Костяг, но рука с обрезом дрожала. — Он чует страх. Не бойтесь.
Но тигр сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Он шёл неспешно, уверенно, хромая на заднюю лапу. Его поступь была бесшумной, но каждый шаг будто отдавался ударом в груди у тех троих. Он подошёл к самому крыльцу. И сел. Уставился на дверь.
Оцепенение длилось минуту. Потом Костяг, движимый животным ужасом и злобой, выкрикнул: «Щас я его…» — и бросился к двери, намереваясь выстрелить в упор.
Но баба Нюра, старая и хрупкая, двинулась с неожиданной скоростью. Она встала между ним и дверью.
— Не тронь. Ты в моём доме. И он… он на моей земле. Уходите. Пока он вам только смотрит в спину.
В её голосе не было страха. Была абсолютная, ледяная уверенность хозяйки, которая знает, кто в этой тайге настоящий хозяин. И это, в конце концов, сломило их. Паника, копившаяся часами, перехлестнула через край. Витька, визжа, бросился в заднюю дверь, выбил её и побежал наугад, в темноту, в сторону, противоположную той, где сидел тигр. Пашка, не раздумывая, прыгнул в подпол.
Костяг остался один. Он посмотрел на старуху, на дверь, за которой сидела живая, дышащая стихия. В его глазах мелькнуло безумие, и он вдруг рванулся не к двери, а к бабе Нюре, схватил её, приставил нож к г..рлу.
— Пусть уходит! Или ты загинешь, старуха! — закричал он, волоча её к порогу.
Он распахнул дверь. Тигр был там. Он увидел человека с ножом у горла женщины. И тогда тигр изменился. Из статуи он превратился в сгусток мышц и ярости. Он не зарычал. Он издал короткий, хриплый, взрывной звук — «кха-аа!» — и бросился.
Это было не для устрашения. Это была атака. Молниеносная, точная. Он не пошёл на нож. Он ударил лапой по вооружённой руке Костяга. Раздался хруст, нож со звоном отлетел в снег. Следующим движением тигр сбил его с ног, придавил к земле всей своей массой. Его морда с оскаленными клыками оказалась в сантиметрах от лица человека. Горячее, пахнущее кровью и дичью дыхание обожгло кожу. Тигр замер, не кусая. Он просто смотрел в глаза Костягу. И в этом взгляде было всё: презрение, сила и немой вопрос: «Выбирай».
Костяг обмочился от ужаса. Он замер, не в силах пошевелиться. Баба Нюра, освободившись, отступила на шаг.
— Царь. Довольно. Отпусти.
Тигр, не сводя глаз с бандита, медленно, очень медленно, поднялся. Отступил на шаг. Но не ушёл. Он стоял между бабой Нурой и лежащим в грязи человеком.
Костяг, рыдая и ползая, отполз в избу. Через пять минут все трое, включая вылезшего из подполья Пашку, стояли на коленях посреди горницы. Они были сломлены окончательно. Не тигром, а этим невозможным союзом: старухи, которая не боялась, и зверя, который её слушался.
Утром, когда рассвело, баба Нюра вывела их на дорогу. Сзади, в десяти метрах, шёл тигр. Он шёл молча, хромая, не спуская с них глаз. Так они дошли до околицы деревни, где уже заметили странную процессию. Прибывшие по сигналу оперативники и местные мужики остолбенели, увидев троих беглецов, идущих с поднятыми руками, а за ними — бабу Нюру и… тигра.
Тигр остановился на краю леса. Посмотрел на бабу Нюру. Та кивнула ему: «Всё, Царь. Иди».
Тигр развернулся и, не оглядываясь, ушёл в тайгу. В тот день на снегу остались следы: человечьи — до околицы, и одинокий, крупный, с лёгкой протаскивающей полосой — вглубь леса.
Бабушку Нюру расспрашивали, но она лишь отмахивалась: «Испугались звериного глаза, вот и всё. А тигр — он мимо шёл». Ей не поверили, но и не стали допытываться. Легенда пошла гулять по всему краю: про старуху, которой слушается сам хозяин уссурийской тайги.
А в глухой чащобе, у скалистого распадка, с тех пор живёт хромой амурский тигр. И раз в году, глубокой осенью, у старого пня на краю Глубинки появляется туша свежего оленя. И баба Нюра, выходя утром на крыльцо, кивает в сторону леса: «Спасибо, сынок. Живи». Она спасла когда-то царского детёныша от мучительной смерти. А он, выросши во владыку этих мест, вернул ей долг, защитив не просто жизнь, а священное право слабого на неприкосновенность своего дома. Их договор был скреплён не словами, а молоком из соски, шиной из лучины и памятью, которая живёт и в человеческом сердце, и в дикой, полосатой груди. И этот договор был сильнее тюремных решёток, острее ножей и мудрее любого человеческого закона.
Читайте также: