На краю деревни, там, где заканчивалось картофельное поле и начиналась глухая, заболоченная чаща, которую старики называли «Чёртово болото», стояла избушка Гаврилы. Гаврила не был ни старым, ни больным. Он просто был другим. В деревне его звали «тихоней» или «чудаком». После армии, где он служил сапёром и видел вещи, о которых не рассказывал, он вернулся не таким. Шум, сплетни, пь..ные посиделки – всё это било по нервам, будто стучали по натянутой струне. Он построил дом на отшибе, стал жить промыслом: собирал клюкву, охотился на утку, ловил рыбу в лесных озёрах. Деньги ему были почти не нужны. Главное – тишина. Та тишина, которая не пустая, а густая, как шерсть, и в ней слышно каждый шорох, каждый вздох леса.
Его единственным связующим звеном с миром людей был велосипед «Урал» с колымагой, на котором он раз в неделю ездил в деревню за солью, спичками и иногда – за книжками. Книжки он любил странные: по биологии, старые учебники зоологии, описания повадок зверей. Он не просто жил в лесу – он изучал его. И потому, когда в конце сентября, пробираясь по кочкам за спелой брусникой, он услышал звук, то сразу понял – это не ветер.
Звук был сдавленный, хриплый, полный такой безысходной ярости и боли, что Гаврила остановился как вкопанный. Он знал этот звук. Так кричит раненый кабан. Но было в нём что-то ещё… щелкающее, металлическое. Он осторожно, по-пластунски, подобрался к краю небольшого, поросшего осокой болотца.
В трясине, по брюхо в чёрной жиже, бился лось. Молодой, но уже мощный самец, с небольшими, но острыми лопатообразными отростками на голове. И он был пойман. Не в трясине – он бы выбился. Его правая передняя нога, выше копыта, была зажата в жутком, архаичном капкане – «ногозвере». Стальная ловушка с зубьями, которую десятилетиями не использовали даже самые отчаянные браконьеры. Цепь от капкана туго натянулась и уходила под воду, упираясь, видимо, в намертво вбитый кол. Лось, пытаясь вырваться, только глубже затягивал капкан на ноге и увязал в трясине. Он был в ловушке вдвойне: в железной и в болотной. Глаза его, обычно туповатые, сейчас пылали огнём бессилия.
Гаврила оценил ситуацию с холодной, сапёрной чёткостью. Лось обессилеет, утонет или станет лёгкой добычей для волчьей стаи, которая уже наверняка чует кр..вь. Подойти к нему – само..бийство. Удар копытом или рогом мог уб..ть на месте. Оставить – нарушить свой же главный закон: в лесу ты гость, и если видишь страдание, причинённое человеком (а капкан – дело человеческих рук), ты обязан вмешаться.
Он вернулся домой, взял ружьё (не для лося, а для обороны), верёвку, свой старый сапёрный топорик и аптечку. Вернулся к болоту. Лось, увидев его, забился с новой силой, захлюпав болотной жижей. Гаврила сел на сухой кочке в двадцати метрах и стал ждать. Ждать, пока иссякнут силы. Он просидел так несколько часов, до самых сумерек. Лось, наконец, в изнеможении опустил голову, его могучие бока ходили ходуном. Только тогда Гаврила начал действовать.
Он не стал подходить спереди. Он, используя кочки как ступеньки, обошёл болотце и подобрался к зверю сбоку и немного сзади, с подветренной стороны. Говорил спокойным, монотонным голосом, сам не зная зачем:
– Терпи, хозяин. Сейчас вытащим. Терпи, говорю.
Лось напрягся, но был слишком слаб, чтобы развернуться. Гаврила быстро, ловко накинул петлю из верёвки на его рога, привязав свободный конец к крепкой берёзе на берегу. Теперь, если лось дёрнется, он не сможет нанести удар. Потом, засунув рукава ватника в сапоги и обмазав лицо грязью (чтобы меньше пахло человеком), он шагнул в трясину. Холодная жижа дошла ему до пояса.
Капкан был страшным. Зубы впились в ногу по самую кость. Гаврила, стиснув зубы, вставил топорик между дугами и нажал всем весом. Железо скрипело, не поддавалось. Лось вздрагивал, издавал короткие, хриплые звуки. После пятой попытки капкан с треском расстегнулся. Гаврила, чуть не уронив его в трясину, отбросил прочь. Теперь надо было освободить ногу. Он потянул за неё, пытаясь помочь лосю вытащить копыто из трясины. Зверь, почувствовав освобождение, рванул. Верёвка на рогах натянулась, но он вырвался на твёрдый берег, оставив Гаврилу по колено в болоте. Постоял секунду, шатаясь, посмотрел на человека мутным, ничего не понимающим взглядом, фыркнул и, волоча раненую ногу, скрылся в чаще.
Гаврила вылез, дрожа от холода и выброса адреналина. Задача была выполнена. Он собрал свой хлам, включая зловещий капкан, и поплёлся домой. Он не думал о благодарности. Он думал о том, выживет ли зверь с такой раной. И о том, кто и зачем ставил здесь эту дьявольскую штуку.
Лосиная нога заживала. Гаврила видел его следы – сначала шаткие, с глубоким волочением, потом всё увереннее. Он узнавал своего лося по особому рисунку: на правом переднем копыте, из-за шрама, осталась характерная «запятая». Он встречал его несколько раз на дальних озёрах. Лось, почуяв человека, обычно уходил, но без паники. Однажды даже стоял и смотрел с другого берега, жевая траву. Гаврила мысленно назвал его Сохатым. Не из ласки, а просто для себя.
Прошёл год. Зимой того года выдались лютые морозы, а потом, в феврале, пришла невиданная оттепель с ураганным ветром. Лес стонал, ломались верхушки, падали старые деревья. Гаврила сидел в избушке, слушал эту какофонию и радовался, что у него крепкая крыша.
На следующее утро ветер стих, но небо было свинцовым. Гаврила решил проверить свои дальние путики – не порвало ли, не повалило ли деревья на тропы. Он ушёл глубоко в лес, в самую чащобу, где даже летом было сумрачно. И там его настигла беда.
Он обходил огромную, полузасохшую ель, когда услышал наверху зловещий треск. Даже не успев посмотреть вверх, он инстинктивно бросился в сторону. Но было поздно. Сук, толщиной в руку, обледеневший и тяжёлый, сорвался с высоты и ударил его по плечу и голове. Гаврила рухнул как подкошенный. Боль была мгновенной и ослепительной. Он почувствовал, что левое плечо не слушается, а в глазах поплыли тёмные круги. Он попытался встать – не смог. Нога тоже была повреждена – вывих или перелом.
Он лежал в снегу, постепенно проваливаясь в шок. Холод начинал пробираться сквозь одежду. Он знал, что это конец. Никто не ходит в эти дебри зимой. Его найдут весной, если найдёт кто. Мысли путались. Он не боялся смерти, но бесила её глупость и нелепость. Пог..бнуть от сучка…
Темнело. Холод становился зубастым. Гаврила уже почти смирился, как вдруг услышал звук. Топот. Тяжёлый, неторопливый топот по насту. Он приоткрыл глаза, залепленные снегом. Из вечерней синевы леса, прямо на него, шёл лось. Крупный, с мощной грудью и уже солидными, лопатообразными рогами. И он хромал. Лёгкая, но заметная хромота на правую переднюю ногу. Сохатый.
Лось подошёл почти вплотную. Его горячее дыхание вырывалось облачками пара. Он наклонил огромную голову, обнюхал неподвижное тело, фыркнул. Гаврила, в полубреду, подумал: «Вот и пришёл… добить». Но лось не стал его топтать. Он постоял, словно раздумывая. Потом развернулся и… ушёл. Разочарование было горьким, даже в полузабытьи. «Ну конечно, зверь. Что с него взять?»
Но через полчаса, которые показались вечностью, он услышал снова. Не только топот. Снег хрустел и скрипел под ногами уже нескольких существ. И голоса. Человеческие голоса. «Да здесь, говорю! Следы лосиные к ели ведут, а там – как обрыв!»
Из чащи вышли два человека. Охотники из соседнего района, гнавшие по свежему снегу того самого лося. Они вышли на его след, а тот, вместо того чтобы уводить в чащу, вывел их прямо к поваленному дереву и лежащему под ним человеку.
Увидев Гаврилу, они ахнули. Быстро соорудили волокушу из плащ-палатки и веток, положили его и потащили к своему снегоходу, стоявшему на дальней заснеженной дороге. Один из них, пока они шли, всё качал головой: «Чудно, ей-богу. Лось-то… он как будто нас сюда нарочно вёл. Шли мы по следу, а он петлял, кружил, и всё к этой ели. Прямо как собака-поводырь».
Гаврила, теряя сознание от боли, но цепляясь за реальность, прошептал: «Сохатый…»
«Какой сохатый?» – не понял охотник.
«Тот, что… с хромой ногой…» – и Гаврила отключился.
Его выходили. Перелом ключицы, сотрясение, обморожение лёгкой степени. Через месяц он вернулся в свою избушку. Первым делом он взял мешок сена-сечки (запас для коз, которых у него не было) и отнёс его на то самое дальнее озеро, где чаще всего видел лося. Высыпал на промоину у берега. Не в благодарность. В знак того, что он понял. Понял невероятное.
Он спас существо от мучительной, несправедливой см..рти в капкане. А оно, спустя время, спасло его от такой же нелепой и одинокой гибели в глухом лесу. Лось не просто привёл людей. Он отвлёк их от охоты, заставил пойти по своему следу, стал для них целью, которая привела к спасению другой жизни. Это был акт не инстинкта, а чего-то большего. Памяти. Сознательного выбора.
С тех пор Гаврила иногда видел своего Сохатого. Тот никогда не подходил близко. Но иногда, выходя на крыльцо зимним утром, Гаврила видел на опушке чёткий, крупный след с характерной «запятой». И знал – страж леса, которого он когда-то вытащил из болотной и железной пасти, всё ещё здесь. Он не сторожит Гаврилу. Они просто – соседи. Два существа, связанные незримой нитью спасения, протянутой через время, болотную жижу и тёмный, хрустящий морозом лес. И эта нить была крепче любой верёвки.