Дед Матвей жил на отшибе, там, где холмы, поросшие вереском, упирались в сплошную стену вековой еловой чащи. Его пасека, «сто пчёл» — как он её называл, — была делом всей жизни и последним оплотом. Дети разъехались, жена давно упокоилась на сельском погосте, а он остался сторожить это место: старые, почерневшие от времени колоды-ульи, запах воска, дыма и мёда, и тишину, нарушаемую только гудением пчелиного войска. Он был не просто пасечником. Он был хранителем. И знал, что его земля — лакомый кусок. Вид с холма на озеро, лес, тишина. Уже приходили «представители» из города, предлагали «цивилизованно обсудить продажу». Он прогонял их метлой и такими словами, что те катились обратно в свои иномарки, бледные от злости.
Медвежонка он нашёл ранней весной, когда пошёл проверять, не повадился ли кто к зимовникам. Нашёл недалеко от пасеки, у ручья. Малыш сидел на мокром камне и жалобно, хрипло повизгивал. Он был один. Ни следа медведицы. Видимо, мать ушла, сгинула или её подстрелили браконьеры. Медвежонок был тощий, мокрый, с мутными глазёнками, полными такого человеческого, детского страдания, что у деда Матвея сердце ёкнуло, будто его самого тронули за старую, незаживающую рану.
«Проваливай! — грубо сказал дед, топая ногой. — Не до тебя!»
Но медвежонок не ушёл. Он пополз за ним, спотыкаясь о кочки, жалобно похныкивая. Дед шёл быстрее, но оглянулся у калитки. Зверёк сидел в десяти метрах и смотрел на него, и из его глаз текли слёзы. Или это была дождевая вода. Дед Матвей выругался так, что, казалось, вспыхнут сосны, развернулся, подошёл, взял за шиворот и потащил к дому.
«Только попробуй пчеловодство разорить — шкуру спущу!» — приговаривал он, вытирая тряпкой грязную шкурку. Медвежонок дрожал, но не сопротивлялся. Дед накормил его размоченным хлебом с молоком, устроил в старом пустом бочонке у печки в сенях. Назвал его, само собой, Мишкой. Но про себя — Найдёнышем.
Выкормить медвежонка — дело не простое. Но дед Матвей оказался упрямее любого зверя. Он варил каши, приносил лесные ягоды, рыбу из озера. Медвежонок ел за троих, рос не по дням, а по часам. Сначала он был потешным и неуклюжим: таскал дедовы валенки, залезал на стол, опрокидывал миски. Дед ругался, шлёпал его веником, но в его суровых глазах иногда проскальзывала улыбка. Найдёныш стал его молчаливым, косолапым собеседником. Дед рассказывал ему о пчёлах, о том, какой был урожай в прошлом году, вспоминал молодость. Медведь слушал, сидя на задних лапах, и внимательно смотрел на него своими маленькими, умными глазками.
Но чем больше он становился, тем яснее было: так продолжаться не может. Он уже не помещался в бочонке, его игры становились опасными — однажды он чуть не опрокинул улей, пытаясь достать мёд. И главное — в его повадках просыпалась дикая натура. Он стал настороженным к чужим, рычал на зашедшего случайно соседа-охотника, ночи напролёт бродил вокруг дома, принюхиваясь к лесным запахам.
Дед понимал: пора. Однажды утром он не стал кормить Найдёныша дома. Взял мешок с сушёной рыбой и повёл его в лес, далеко от пасеки, к старой барсучьей норе.
— Всё, хозяин, — сказал дед сурово. — Курс молодого бойца окончен. Твоя хата — там. — Он махнул рукой в глубь чащи. — Иди. И не возвращайся. А то соседи пристрелят.
Медведь долго смотрел на него, словно не понимая. Потом обнюхал мешок, взял рыбу в зубы, но не уходил.
— Иди же! — крикнул дед и замахнулся палкой.
Медведь, фыркнув, нехотя развернулся и зашёл в кусты. Дед стоял и слушал, как хрустят ветки, пока звуки не стихли. На душе было пусто и тяжело. Он вернулся на пасеку к своему гудящему, вечно занятому хозяйству.
Прошло два года. Слухи о том, что в окрестных лесах ходит огромный, хитрый и почему-то незлой к людям медведь, ходили постоянно. Его видели на черничниках, у озера, но он никогда не нападал и не лез к жилью. Дед Матвей иногда находил у границы леса «подарки» — тушку зайца или развороченный пень, полный личинок. Он знал, чьих это рук дело. Найдёныш помнил. Но он стал хозяином леса, а не дворовым псом.
А на пасеку тем временем надвигалась беда. Те самые «городские», которым дед когда-то дал от ворот поворот, не успокоились. Земля дорожала, вид с холма сулил огромные деньги. И они решили действовать жёстко. Приехали не днём, а глубокой ночью, когда в округе не было ни души. Три внедорожника, шесть человек. Не хулиганы, а крепкие, молчаливые ребята в чёрном, с монтировками и травматами. Их план был прост: напугать старика так, чтобы он наутро сам побежал оформлять бумаги на продажу.
Дед Матвей, проснувшись от рёва моторов и грубых стуков в дверь, понял всё сразу. Он не стал открывать. Знал, что дверь дубовая, выдержит. Но они не собирались ломиться. Они начали крушить всё вокруг. Послышался треск дерева, рёв бензопилы — они рубили его забор, старые яблони. Потом — оглушительный грохот и звон разбитого стекла. Кто-то камнем пробил окно в горнице. Затем запах бензина. Они облили стену бани и один из дальних ульев и подожгли. Оранжевое зарево осветило двор.
— Выходи, дед! — орал кто-то снаружи. — Поторгуемся! А то всё сгорит!
Дед стоял посреди избы, сжимая в руках старую, но исправную двустволку. Он мог выстрелить в окно. Но их было шестеро. Он был готов защищать свой дом до конца, но понимал — конец будет быстрым.
И тут случилось то, чего не ждал никто. Сначала со стороны леса раздался звук. Не рёв. Глухой, мощный, звенящий рёв, от которого, казалось, содрогнулась сама земля. Он был полон такой первобытной, нечеловеческой ярости, что крики бандитов на мгновение стихли.
Из темноты, из-за горящей бани, вышел Он. Медведь. Но не тот медвежонок, которого когда-то выкормил дед. Это был хозяин чащи. Огромный, могучий, с шерстью, отливающей бурым металлом в свете пожара. Он шёл не спеша, но каждый его шаг отдавался тяжёлым стуком. Его глаза, отражавшие пламя, горели зелёным огнём.
Бандиты остолбенели. Сцена была сюрреалистичной: горящая постройка, тёмная ночь, и из этой тьмы на них двигалась живая, дышащая стихия. Один из них, тот, что с бензопилой, инстинктивно взвыл мотором и сделал шаг вперёд, глупая попытка запугать.
Медведь не стал убегать. Он взревел снова, но теперь это был не предупреждающий рёв, а боевой клич. Он ринулся вперёд не на человека с пилой, а на ближайший внедорожник. Мощным ударом лапы он смял дверь, стекло звонко брызнуло. Потом схватил бампер и дёрнул так, что тяжёлая машина накренилась. Это было демонстрацией силы, страшной и неотвратимой.
Паника охватила нападавших мгновенно. Их чёткий план, их уверенность рассыпались перед лицом дикого, неподконтрольного ужаса.
— Отходи! В машины! — заорал кто-то, и это уже был визг.
Они бросились к уцелевшим джипам, вскакивали в них, давили на газ, не разбирая дороги, сминая остатки забора. Через минуту рёв моторов стих вдали. Во дворе остались горевшая баня, разбитая машина, смятый забор и тишина, нарушаемая только треском пламени и тяжёлым дыханием медведя.
Дед Матвей осторожно вышел на крыльцо, не выпуская ружья. Медведь стоял посреди двора, его могучие бока ходили ходуном. Он повернул голову к деду. И в его глазах уже не было ярости. Было усталое, тяжёлое понимание. Он фыркнул, тряхнул головой, будто отряхиваясь от адреналина, и, не сделав ни шага в сторону избы, развернулся и медленно, тяжело зашёл в темноту леса, растворившись в ней, как призрак.
Пожар дед затушил сам, засыпав землёй. Утром приехали полицейские и участковый по вызову соседей, видевших зарево. Дед рассказал про бандитов. Про медведя — умолчал. Кто бы поверил? Списали бы на старческий бред. На следующий день приехали те самые «городские», но уже другие — в строгих костюмах, с извинениями и заверениями, что это было «недоразумение, самозванцы». Предлагали компенсацию. Дед взял деньги на новый забор и баню. И сказал всего одну фразу: «Больше вашей морды здесь не видать. А то мой… лесной сторож не так поймёт». В его глазах стояла такая сталь, что «городские» быстро ретировались.
С тех пор прошло много лет. Пасека деда Матвея так и стоит на холме. Бандиты больше не появлялись. А по окрестным лесам по-прежнему ходит легенда об огромном, умном медведе, который не трогает людей, но почему-то яростно защищает старую пасеку на опушке. Дед иногда, выходя утром на крыльцо, видит на краю леса огромный, знакомый след. И кладёт на пень у лесной кромки горшок с мёдом. К утру горшок бывает вылизан начисто.
Он спас когда-то крошечного, обречённого медвежонка, дав ему шанс на жизнь. А медведь, став воплощением силы и дикой воли, вернул этот долг сполна, защитив не просто жизнь старика, а его право на дом, на землю, на покой. Их договор не был написан. Он был скреплён молоком из бутылки, веником для озорства и памятью, которая, оказывается, живёт не только в человеческом сердце, но и в дикой, косматой груди хозяина тайги. И этот договор был крепче любых кованых ворот и вышек с камерами.
Читайте также:
📣 Еще больше полезного — в моем Telegram-канале и МАХ
Присоединяйтесь, чтобы не пропустить!
👉 ПЕРЕЙТИ В КАНАЛ