Глава 5. Балкон
Прошу прощения за недочёт. Вот полный исправленный текст:
После ухода Михаила в кабинет тишина в квартире сгустилась, стала плотной и вязкой, как сироп. Елена закончила мыть посуду, вытерла стол, разложила всё по местам. Каждое движение было отлаженным, бессмысленным. Тело работало, а разум висел где‑то снаружи, наблюдая за этой женщиной, которая играет в хозяйку.
Она заглянула в гостиную. Телевизор был выключен. Книги на полке стояли ровными рядами — его книги по менеджменту, её романы, которые он никогда не брал. Всё в идеальном порядке. Порядке, как на кладбище.
Ей нечем было дышать. Стены сдвигались. Она подошла к стеклянной двери на балкон, отперла её и вышла. Холодный ночной воздух обжёг лицо, проник под тонкий свитер. Но это был хороший холод, острый, живой. Он вернул её в тело.
Балкон был небольшим, заставленным ящиками с прошлогодней землёй и складными стульями. Она облокотилась о холодный металл перил и смотрела в чёрный колодец двора. В нём горели редкие окна — жёлтые квадратики чужих жизней. Там, наверное, тоже были свои драмы. Или настоящая любовь. Или такая же тихая ложь, как у неё с Михаилом.
За спиной щёлкнула дверь. Она не обернулась. Узнала его шаги — тяжёлые, уверенные. Он остановился рядом. Не касаясь её.
«Что ты тут стоишь? Замёрзнешь», — сказал он. Голос был обычным, но в нём слышалось лёгкое напряжение. Их вечерний разговор висел в воздухе незавершённым, как неприбранная вещь.
«Ничего, — ответила она, не глядя на него. — Воздуха нужно».
Он помолчал. Потом тоже облокотился о перила, на почтительном расстоянии. Смотрели в одну точку в темноте. Два человека, прожившие вместе четверть века, и теперь разделённые бездной шире этой ночи.
«Лена, — начал он снова, уже без раздражения, а с какой‑то усталой обречённостью. — Не надо копаться в старом. Ни к чему хорошему это не приводит. Жить надо настоящим».
Настоящим. В котором он директор, а она — сотрудница. В котором они эффективно управляют совместным активом под названием «Семья».
«А настоящее какое, Миша?» — спросила она тихо, почти шёпотом. Вопрос повис в холодном воздухе.
Он вздохнул. Этот вздох она знала — вздох человека, которого заставляют говорить о чувствах, а он считает это ненужной, изматывающей абстракцией.
«Нормальное настоящее. Всё есть. Дети выросли, здоровы. Крыша над головой. Стабильность. Чего ещё надо?» — он перечислил пункты, как отчитываясь на совещании. И в каждом пункте не было места для неё. Как для личности. Только как для элемента системы.
Елена закрыла глаза. Внутри всё застыло. Она ждала чего? Что он скажет «мне нужна ты»? Он уже сказал всё, что думал, вчера ночью. Женился из жалости. Больше ему добавить было нечего.
«Чего ещё надо…» — повторила она его слова, и они прозвучали как эхо из глухого колодца.
Он почувствовал, что сказал что‑то не то. Или не всё. Сдвинулся с места, сделал шаг к ней. И она почувствовала это кожей спины, ещё до прикосновения, — положил свою большую, тёплую ладонь ей на плечо.
Это был его жест. Жест хозяина, успокаивающего волнующегося питомца. Жест, который раньше означал для неё «я здесь», «всё под контролем», «я с тобой». Он всегда согревал. Сейчас он обжёг, как раскалённое железо.
Она вздрогнула. Непроизвольно. Её тело, ещё не знавшее новой правды, отозвалось на знакомое тепло. А душа — отпрянула.
Он почувствовал это вздрагивание. Его рука на секунду замерла, потом слегка сжала её плечо. «Ты вся дрожишь. Иди в дом».
Он не понял. Он думал, она дрожит от холода. Он всегда всё понимал практично. Продувало — закрой окно. Дрожишь — иди греться. Душевная боль — не копать, чтобы не усугублять.
И в этот момент, под его рукой, глядя в чёрную пустоту двора, Елена поняла самое главное. Она не получит от него ни извинений, ни объяснений, ни даже понимания. Он не способен на этот разговор. Для него это не проблема, которую нужно решить. Это сбой в системе, который нужно игнорировать, пока он не пройдёт сам. Потому что признать сбой — значит признать, что вся система, его жизнь, построена на лжи. А он этого не сделает. Он реалист. Он будет охранять свою правду — правду о долге и правильности — до конца.
И у неё оставалось только два пути. Либо продолжать жить в этой системе, зная правду, медленно сгорая изнутри. Либо… что? Взорвать её? Но взрывать уже нечего. Всё, что было между ними, оказалось картонными декорациями.
Она медленно выпрямилась. Его рука соскользнула с её плеча и повисла в воздухе, будто не зная, куда себя деть. Потом он убрал её в карман.
«Миша», — сказала она, и голос её был на удивление спокойным, почти ровным. Она повернулась к нему. В свете, падавшем из гостиной, его лицо казалось усталым и странно беззащитным. Он ждал очередного странного вопроса, готовясь отбиваться.
Она посмотрела ему прямо в глаза. В те самые глаза, в которые смотрела двадцать пять лет, думая, что видит в их глубине хоть каплю того же, что чувствовала сама.
«А помнишь, как ты сделал мне предложение?» — спросила она. Не о пиццерии. О самом главном.
Он замер. Глаза его сузились, в них промелькнула тень того самого раздражения, которое бывает, когда тебя ловят на чём‑то. Но было там и что‑то ещё. Что‑то вроде… смущения.
«Лена, ну что за… Конечно, помню. В парке же было. Весной».
Она кивнула. Помнила каждую деталь. Он не встал на колено. Не было кольца с бриллиантом. Он сказал: «Лена, давай создадим семью. У нас будет всё хорошо». Деловое предложение о партнёрстве. Она тогда подумала — он так волнуется, что не может красиво говорить. А он… он просто формулировал задачу.
«Ты тогда был счастлив?» — выдохнула она свой последний, самый важный вопрос. Не «ты меня любил?». Спрашивать о любви было уже бессмысленно. Она спросила о счастье. О простом, человеческом чувстве. Испытывал ли он его? Хоть на минуту? Когда решал связать с ней свою жизнь?
Михаил смотрел на неё. Его лицо стало каменным. В глазах шла борьба — между желанием отмахнуться, сказать «конечно» для галочки, и чем‑то другим. Может быть, остатками честности перед самим собой. Он открыл рот, чтобы сказать что‑то лёгкое, успокаивающее. Но слова не шли.
Пауза затянулась. Холодный ветерок шевелил его седые виски. В этом молчании, в этой неспособности выдать даже простую социальную ложь «да, был счастлив», Елена получила свой окончательный, бесповоротный ответ.
Он не был счастлив. Он был решителен. Ответственен. Правилен. Но не счастлив.
Она медленно отвела взгляд. Больше нечего было спрашивать. Нечего было ждать.
«Пойду я, — тихо сказала она. — И правда, холодно».
И, не дожидаясь его реакции, прошла мимо него в гостиную. Её плечо, где ещё минуту назад лежала его рука, теперь горело не теплом, а странным, ледяным онемением.
Она не оглянулась. Услышала, как он через минуту тяжело ступил на балконную плитку, а потом — звук зажигалки. Он закурил. Он почти не курил, только в сильном стрессе.
Елена прошла в спальню, села на кровать. Снаружи, с балкона, через приоткрытую дверь доносился едва уловимый запах табака. Она сидела и смотрела на их общую кровать. Большую, широкую, купленную пять лет назад, «ортопедическую, для здоровья». Практично.
Теперь она знала. Знала всё. И это знание не освобождало. Оно хоронило. Хоронило надежду, иллюзии, прошлое. Оставляло только голый, холодный факт: двадцать пять лет они прожили рядом, но в параллельных реальностях. Он — в реальности долга и результата. Она — в реальности выдуманной ею же любви.
И теперь ей предстояло жить в новой реальности. Реальности после правды. А это было страшнее всего. Потому что в этой реальности не было ни любви, ни даже жалости. Была только правда. И тишина.
Она легла на край кровати, на свою сторону. Повернулась лицом к стене. И закрыла глаза, притворяясь спящей, когда через десять минут он, пропахший холодом и дымом, осторожно лёг рядом.
Подписывайтесь и комментитруйте, продолжение следует...
Читайте другие статьи: