Глава 1. Чужая среди своих
Пахло деревом и деньгами. Не тем теплым, живым запахом сосны с дачи, а чем-то другим. Дорогим, выдержанным, въевшимся в тяжелые стены и кожаные кресла. Воздух в кабинете нотариуса был густым, как сироп, и дышала я им робко, мелкими глотками, стараясь не привлекать внимания.
Мы сидели вокруг большого стола из темного дерева, который блестел, как черная река. Семья. Так они себя называли. Для меня это слово за три года брака так и не согрелось. Оно оставалось чужим, как эта комната.
Свекровь, Галина Петровна, сидела во главе, будто председатель совета директоров. Она поправила невидимую пылинку с рукава своего костюма — строгого, цвета мокрого асфальта. Ткань лежала на ней безупречно, без единой морщинки, подчиняясь. Ее лицо было маской спокойной уверенности, но я знала эту маску. В уголках губ, подкрашенных дорогой нестираемой помадой, играла та самая едва заметная усмешка. Усмешка акулы, почуявшей кровь в воде. Она уже распределяла миллионы деда Миши. Новую яхту? Или, может, наконец-то купит тот участок в Швейцарии, о котором говорила с таким придыханием?
Рядом с ней, вертя в тонких пальцах последнюю модель телефона, сидела золовка Ольга. Моя золовка. Она что-то быстро печатала, а потом поднимала глаза и бросала на меня быстрый, насмешливый взгляд. Он скользил по моим джинсам (чистым, но поношенным), по простой блузке, по моим рукам, сложенным на коленях. В ее взгляде читалось: «Что она здесь забыла?» Я отвечала взглядом в стол и чувствовала, как краснею. Мне было тридцать, а я краснела, как подросток. От одного взгляда.
Мой муж, Егор, сидел слева от меня. Но он был дальше, чем Ольга. Между нами лежала целая пропасть его молчания последних недель. Он нервно щелкал колпачком своей престижной авторучки. Щелк. Щелк. Щелк. Ровный, металлический звук отбивал секунды моего личного мелкого ада. Он не смотрел на меня. Его взгляд был прикован к узору на дереве стола, будто он пытался разгадать в нем код спасения. Он боялся. Боялся матери, боялся сцены, боялся этого дня. И в его страхе для меня не было места. Я была частью проблемы, которую нужно было тихо перетерпеть.
А напротив, уставившись в дождь за окном, сидел свекр, Николай Иванович. Крупный, молчаливый. Он смотрел на стекающие по стеклу капли, и все его тело говорило об одном: его здесь нет. Он давно, много лет назад, мысленно сбежал отсюда. Сначала на рыбалку, а потом, кажется, еще дальше. В какую-то тихую внутреннюю страну, куда не долетали ни придирки жены, ни хихиканье дочери, ни напряжение сына. Он был просто фоном. Дорогим, ухоженным, но фоном.
— Марина, подвинься, ты заслоняешь свет, — бросила Ольга, не отрываясь от экрана. Голос был ровным, привычно-пренебрежительным. Как будто она просила передвинуть вазу.
Я вздрогнула, хотя ждала этого. Ждала каждую секунду. Молча отодвинулась на самый край кресла, почти касаясь его холодного деревянного подлокотника. Казалось, я даже уменьшилась в размерах. Вот так. Как тогда.
Прямо как в детдоме, на еженедельных построениях перед потенциальными опекунами. Стоишь в шеренге, вытянувшись в струнку, в своем самом лучшем, но все равно убогом платье. Улыбаешься во всю ширину рта. А внутри — комок леденящего страха и надежды. И ждешь. Ждешь, когда чей-то взгляд скользнет по тебе и зацепится за кого-то другого, более симпатичного, более подходящего. Ждешь, когда тебя наконец обойдут стороной. И одновременно боишься этого. И так хочешь, чтобы выбрали.
Сегодня было то же построение. Только вместо платья — мои джинсы. Вместо опекунов — нотариус с конвертом. А вместо надежды на семью — лишь одно жгучее желание: чтобы все поскорее закончилось.
Сегодня оглашали завещание деда Миши. Отца Николая Ивановича. Человека, который построил не только бизнес-империю, но и этот дом. Этот стиль жизни. Эти взгляды. На его деньгах держалось все: и тяжелая люстра над нами, и молчаливое согласие свекра, и властность свекрови, и наглость Ольги, и даже эта робкая, виноватая любовь Егора. Миллионы были не просто цифрами. Они были воздухом, которым здесь дышали. И почвой, на которой все росло.
Все вокруг этого стола уже мысленно делили этот воздух. Делили почву. Галина Петровна — для власти. Ольга — для красивой жизни. Егор — для тихого одобрения. Николай Иванович — чтобы его наконец оставили в покое.
А я? Я ничего не делила. Я не мечтала о яхтах и Швейцарии. Я сидела и думала о том, как бы тихо выйти отсюда. Пройти по этому скрипучему паркету, мимо безмолвных портретов чужих предков в золоченых рамах, открыть тяжелую дверь и оказаться снаружи. Вдохнуть свежий, пахнущий дождем воздух. Сесть в нашу неновую машину и уехать. Не в особняк, а в нашу с Егором маленькую квартиру на окраине. Туда, где пахнет не деньгами, а моим вчерашним пирогом с яблоками и его утренним кофе. Где на столе лежат не финансовые отчеты, а разбросанные фломастеры, если к нам приезжала племянница. Туда, где на меня не смотрят свысока. Где я не сноха, не голодранка из приюта, а просто Марина. Хозяйка. Жена. Человек.
Дверь в кабинет открылась беззвучно. Вошел Петр Сергеевич, нотариус. Невзрачный, аккуратный человек в идеально сидящем костюме. В его руках была папка, а на папке лежал единственный конверт из плотной, желтоватой бумаги. Конверт был запечатан сургучом. Красным, как капля крови на песчаном берегу.
Он молча прошел к своему месту за столом, кивнул Галине Петровне. Весь воздух в комнате словно сгустился и потяжелел. Даже Ольга отложила телефон. Даже Николай Иванович медленно перевел взгляд с окна на конверт. Щелканье ручки Егора прекратилось. Воцарилась тишина, настолько полная, что я услышала, как бьется мое сердце. Глухо, гулко, как молоток об землю.
Петр Сергеевич сел, положил ладони на стол по обе стороны от папки. Его пальцы лежали рядом с конвертом, почти касаясь его. Он откашлялся. Сухо, коротко. Звук прозвучал как выстрел стартового пистолета.
— Уважаемые присутствующие, — начал он ровным, лишенным всяких эмоций голосом. — Мы собрались здесь для оглашения последней воли покойного Михаила Петровича Волкова. Завещание было составлено лично, заверено мной и двумя незаинтересованными свидетелями. Процедура является конфиденциальной и окончательной.
Он взял конверт. Все вздохнули разом. Его пальцы медленно, с театральной, как мне показалось, неспешностью начали сдирать сургучную печать. Скрип разрываемой бумаги был единственным звуком во Вселенной.
Я сжала руки под столом так сильно, что ногти впились в ладони. Глазами я ловила движение его рук, но мысли уносились в прошлое. К деду Мише. К его морщинистым, теплым рукам, которые подарили мне эту самую коробку... Коробку, которую я так и не открыла. Я вдруг с ужасом подумала: а вдруг там что-то важное? Что-то, что могло бы изменить сегодняшний день? Но было уже поздно. Конверт был вскрыт.
Петр Сергеевич вынул несколько листов, поправил очки и начал читать. Сначала скучные юридические формулы, названия компаний, номера счетов. Галина Петровна кивала, ее губы сложились в тонкую ниточку удовлетворения. Вот оно, ее законное право.
А потом он сделал паузу. Поднял глаза и обвел всех нас взглядом. Его взгляд задержался на мне на долю секунды дольше. В нем было что-то... Незнакомое. Не строгость, а скорее тихая констатация.
Он снова посмотрел в бумагу и произнес следующие слова. Четко. Ясно. Без возможности переспросить.
«... а все остальное имущество, включая основные активы, недвижимость в полном объеме и все денежные средства на счетах внутри страны и за рубежом...»
Он снова поднял глаза. Комната перестала дышать.
«... завещаю...»
Время замедлилось. Я увидела, как брови Галины Петровны поползли вверх. Как Ольга замерла с полуоткрытым ртом. Как Егор выпрямился.
«... Марине Игоревне Беловой. Моей внучке по духу и супруге моего внука Егора».
Тишина.
Словно в вакуум. Словно кто-то выключил звук во всем мире.
А потом мир взорвался.
Уважаемые читатели, пожалуйста комментируйте и подписывайтесь, продолжение:
Глава 2 Глава 3 Глава 4 Глава 5
так же читайте другие рассказы
История Людмилы, которую двадцать лет не замечали
Одноклассницы называли неудачницей, но они не знали что я скупала их долги