Глава 4. Вечерний разговор
Ключ щёлкнул в замке ровно в семь. Его точность, обычно такая успокаивающая, сегодня резанула слух, как сигнал тревоги. Елена стояла на кухне, резала салат. Нож чётко отстукивал по доске: тук-тук-тук. Она пыталась заглушить этим ритмом стук собственного сердца.
— Я дома! — раздался из прихожей его голос. Обычный, ровный, без подъёма. Голос человека, который вернулся не в семью, а на объект, требующий его присутствия.
— На кухне, — крикнула она в ответ и удивилась, как естественно это прозвучало. Голос не дрогнул. Актриса.
Он вошёл, снял пиджак, повесил на спинку стула. Подошёл к раковине помыть руки — ритуал. Потом обернулся к ней.
— Как день? — спросил он, вытирая руки полотенцем.
Вопрос из серии «как погода». Вежливость. Никакого реального интереса. Раньше она этого не замечала. Слышала заботу. Теперь слышала пустоту.
— Нормально, — сказала она, не отрываясь от огурцов. — В городе была. Встретила Ольгу.
— А, как она? — он открыл холодильник, достал минералку.
— Жива-здорова. Спрашивала про нас.
— И что? — он отхлебнул из бутылки, глядя куда-то мимо неё, в окно.
— Спрашивала, в чём секрет нашего брака, — Елена положила нож и наконец посмотрела на него.
Он на секунду замер, бутылка у губ. Потом поставил её на стол и фыркнул — коротко, беззлобно. — Ну, и что ты сказала?
— Что привыкли, — произнесла Елена, ловя его реакцию.
Михаил пожал плечами. — Ну, да. Что ещё сказать? Терпение и труд, как говорится.
Он улыбнулся — той самой сдержанной, «солидной» улыбкой, которая теперь казалась ей маской. Он не увидел в её словах подвоха. Не почувствовал лезвия. Для него это был просто факт. Привыкли.
Он сел за стол, стал листать новости на телефоне. Елена поставила перед ним тарелку с салатом. Сидели в тишине, нарушаемой только щелчками по экрану. Она смотрела на его руки. Крупные, с коротко подстриженными ногтями. Руки, которые держали её за плечи на их свадьбе. Руки, которые подписывали ипотеку. Руки, которые никогда не дрожали, беря её за руку. Стабильные руки.
— Катя звонила, — сказала она, нарушая тишину.
— Да, писала, — он не отрываясь от телефона. — На субботу. Хотят шашлык. Я мангал посмотрю завтра.
— Хорошо.
Опять тишина. Она налила ему суп. Он ел молча, сосредоточенно. Всегда ел сосредоточенно, как будто это была задача, которую нужно выполнить эффективно.
И тут зазвонил её телефон. Видеовызов. Катя. Елена почувствовала, как всё внутри сжалось. Но она взяла трубку, перевела в режим громкой связи и поставила телефон между ними на стол.
— Привет, родные! — с экрана сияло лицо дочери. За её спиной маячил Серёжа, её муж, махал рукой.
— Привет, зай, — сказал Михаил, и его лицо преобразилось. Не сильно, но уголки глаз слегка смягчились, голос стал на полтона теплее. Он отложил ложку и потянулся к телефону, поправив его, чтобы лучше видеть.
— Пап, привет! Как дела? Не устал?
— Да нет, всё в порядке. А у вас как? Работа?
Они заговорили о работе Кати, о новых планах Серёжи. Михаил задавал короткие, деловые вопросы, но в них была неподдельная заинтересованность. Он смеялся над их шутками — смех был немного глуховатым, но настоящим. Он спрашивал про их кота. Он был... вовлечён. Отцом. Хорошим, заботливым отцом.
Елена молча наблюдала. Её разрывало на части. Вот он — способен на тёплые, живые эмоции. Способен забыть о делах и просто радоваться. С дочерью. А с ней... с ней он был начальником, отвечающим за благополучие подчинённого. И эта разница убивала её окончательно. Он не просто не умел любить. Он умел. Просто не её.
— Мама, а ты чего молчишь? Всё хорошо? — Катя перевела взгляд на неё.
— Всё хорошо, доча, — Елена улыбнулась, чувствуя, как трескаются губы. — Просто слушаю вас.
— Пап, смотри на маму, она какая-то бледная! Ты её не обижай! — Катя засмеялась, шутя.
Михаил повернул голову, посмотрел на Елену. Взгляд был спокойным, оценивающим. — Да вроде нормальная. Устала, наверное.
Нормальная. Устала. Диагноз поставлен. Дело закрыто.
Они ещё несколько минут поболтали, договорились о субботе. Потом попрощались. Экран погас.
Тишина, наступившая после звонка, была громче прежней. В ней висело невысказанное. Она видела, как он вернулся в своё обычное состояние — отстранённое, слегка уставшее. Отец ушёл. Остался директор.
Он доел суп и отодвинул тарелку. — Неплохой суп.
— Спасибо, — сказала она автоматически.
Он встал, отнёс тарелку к раковине. Потом обернулся, опёрся о столешницу. — Лен, а что с тобой? — спросил он наконец. — Ты и правда какая-то... не такая.
Вопрос прозвучал не с тревогой, а с лёгким раздражением. Как будто неисправность в хорошо отлаженном механизме.
И тут в ней что-то сорвалось. Не ярость, не крик. Холодная, острая решимость. Она не выложит ему правду. Не сейчас. Но она должна коснуться края этой пропасти. Увидеть, что там, в его глазах.
Она подняла на него взгляд. — Миша, а помнишь наше первое свидание? В той пиццерии, что на Ленинградке?
Он нахмурился, явно удивлён неожиданностью поворота. — Пиццерия? На Ленинградке? — он потер переносицу, стараясь вспомнить. — Та, что потом сгорела? Кажется, помню. А что?
— А что ты чувствовал тогда? — спросила она прямо, не отводя глаз.
Он замер. Его лицо стало настороженным, как у человека, которого спросили о чём-то несущественном, но требующем осторожности. — Что чувствовал? Ну... не знаю. Нормально. Пицца была ничего.
— Не про пиццу. Про нас. Ты был рад, что я согласилась пойти?
Он смотрел на неё, и в его глазах мелькнуло недоумение, почти растерянность. Он явно не ожидал такого допроса. — Лена, что за вопросы? Конечно, был рад. Мы же потом встречаться стали.
— Потому что тебе понравилось со мной? Или потому что так получилось?
Он поморщился, словно от резкого света. — Что значит «так получилось»? Мы познакомились, понравились друг другу, стали встречаться. Всё как у людей. Ты о чём?
Понравились друг другу. Он сказал это так легко. Как будто речь шла о выборе новой модели телефона — функционал подошёл.
— А когда узнал, что я беременна... что почувствовал? — её голос был тихим, но каждое слово падало, как камень.
Наступила тяжёлая, давящая пауза. Он отвёл взгляд, посмотрел в окно, на темнеющее небо. Лицо его стало непроницаемым. — Лена, — сказал он строго, уже без тени растерянности. — Хватит. Какая разница, что было тогда? Главное — что сейчас. У нас хорошая семья. Всё сложилось.
Всё сложилось. Не «я был счастлив». Не «я тебя любил». Сложилось. Как удачно сложились обстоятельства. Как сложился пазл.
Она поняла: он не ответит. Он даже не поймёт вопроса. Для него это древняя, нерелевантная история. Он живёт результатом. А процесс, чувства, мотивы — это ненужные детали, которые только мешают эффективности.
Он вздохнул, оттолкнулся от столешницы. — У меня завтра раннее совещание. Пойду, документы посмотрю.
И он ушёл. В свой кабинет. К своим документам. К своему миру, где всё ясно, логично и не требует душевных копаний.
Елена осталась сидеть за столом перед двумя грязными тарелками. Суп в её тарелке остыл, на поверхности затянулась жирная плёнка. Она смотрела на эту плёнку и понимала, что только что получила свой ответ. Не в словах. В его бегстве. В его нежелании даже прикоснуться к прошлому. Потому что в прошлом — правда. Правда, которую он так тщательно хоронил двадцать пять лет под слоем «стабильности» и «правильности».
И эта правда была у неё в руках. Холодная, тяжёлая и абсолютно бесполезная. С ней нельзя было ничего сделать. Её нельзя было предъявить. Её можно было только нести. Тихо. Чтобы никто не заметил.
Она встала, подошла к раковине. Включила воду. И начала мыть посуду. Медленно, тщательно, смывая с тарелок остатки их ужина. И их разговора. И их жизни.
Подписывайтесь и комментитруйте, продолжение следует...
Читайте другие статьи: