Глава 2. Тишина на кухне
Она не помнила, как уснула. Скорее, отключилась. Не сон, а провал в чёрную, безвоздушную пустоту, из которой её выдернул привычный звук — скрип половицы под его ногой. Михаил встал. Шесть утра. Как часы.
Елена лежала неподвижно, зажмурившись, изображая глубокий сон. Слышала, как он ходит по комнате: тяжёлые, уверенные шаги к шкафу, звук открывающейся дверцы, шелест вешалки. Потом — в ванную. Включился свет, щёлкнул выключатель. Шум воды. Все эти звуки были отлажены годами, как партитура их утра. И сегодня каждый из них звучал фальшиво. Каждый был частью большой, хорошо сыгранной лжи.
Он вышел, уже одетый. Деловой костюм, свежая рубашка. Остановился у кровати. Елена чувствовала его взгляд на своей спине. Её мышцы напряглись до боли, но она не шелохнулась. Дышала ровно, как спящая.
— Лена? — тихо позвал он.
Она не отозвалась.
Он постоял ещё мгновение. Потом раздался лёгкий шуршащий звук — он поправил одеяло у её плеча. Этот жест, всегда такой тёплый, теперь обжёг, как удар. Из жалости. Поправляет одеяло из чувства долга.
Шаги удалились. Дверь в прихожую приоткрылась и закрылась. Потом — звук закипающего чайника с кухни. Он готовил завтрак. Сам. Потому что она ещё «спала». Это тоже было частью ритуала: если она не встала, он делал себе кофе и бутерброд. Заботливо. Ответственно.
Когда на кухне стихло, Елена наконец открыла глаза. Комната была залита холодным серым светом утра. Пустая. Она поднялась и села на кровати. Голова была тяжёлой, будто налитой свинцом, а внутри — та самая ледяная пустота, которая образовалась ночью. Теперь она заполняла всё.
Она встала и пошла на кухню. На столе стояла его чистая кружка в блюдце. Рядом — крошки. Он всегда оставлял крошки, а она за ним вытирала. «Неряха», — говорила она тогда со смешком. Сейчас этот след показался ей символом всего: он пришёл, поел, оставил след и ушёл. А она осталась убирать.
На автомате она поставила свою кружку, насыпала кофе. Руки сами выполняли движения. А голова была заполнена одним вопросом, который крутился, как заезженная пластинка: «Что теперь?»
Что теперь, когда знаешь, что двадцать пять лет тебя любили… нет, не любили. Ценили? Заботились? Терпели? Из чувства долга. Как проект. Как успешно выполненную работу.
Она села за стол, туда, где всегда сидел он. С этого ракурса кухня казалась чужой. Вид на холодильник, на котором висела магнитная доска со списком продуктов, фотографией их с детьми на море десять лет назад. На фото они все улыбались. Она — широко, искренне. Он — с той самой лёгкой, сдержанной улыбкой, уголки губ чуть приподняты. Раньше она думала, это мудрость. Сейчас видела лишь вежливую снисходительность. Человек, который сфотографировался с удачным проектом.
Она взяла в руки тот магнит — деревянную сову, купленную на какой-то ярмарке. Вспоминала, он сказал: «Бери, если нравится. Мелочь». Мелочь. Вся их совместная жизнь теперь рассыпалась на такие мелочи, каждая из которых кричала об одном: ему было всё равно. Неважно, нет. Он заботился. Но без огня. Без той внутренней дрожи, из-за которой дарят не нужные совы, а первые попавшиеся полевые цветы, сорванные у дороги.
Звонок телефона заставил её вздрогнуть. На экране — дочь, Катя. Елена смотрела на вибрирующий аппарат, не решаясь взять. Что она скажет? Как будет говорить с ней, зная, что её рождение было не плодом любви, а… причиной этой гигантской, двадцатипятилетней ошибки? Твоё существование приковало нас друг к другу, дочка. Из жалости к тебе, ещё нерождённой.
Телефон умолк. Потом сразу же зазвонил снова. Настойчиво. Елена выдохнула и взяла трубку.
— Мама! Привет! Ты почему не берёшь? — жизнерадостный голос дочери прозвучал как удар по натянутой струне.
— Спала... Спросонья, — выдавила Елена, стараясь вложить в голос обычные нотки. — Просто кофе пью.
— Понятно. Ну как вы там? Папа на работу умчался?
— Да... как всегда.
— Слушай, я по делу. Мы с Серёжей в субботу хотим к вам приехать, шашлык сделать. Папа как раз говорил, что мангал надо проветрить после зимы. Он свободен?
Он свободен. Эти слова резанули. Он всегда был свободен. От сильных чувств. От страсти. От любви. Только не от долга.
— Думаю, да, — сказала Елена механически. — Я ему скажу.
— Супер! А то мы соскучились. Ладно, мам, не буду отвлекать. Целую! Передай папе привет!
— Передам.
Она положила трубку и долго сидела, глядя в одну точку на столешнице. Передай папе привет. Она всегда передавала. Была связующим звеном, эмоциональным центром семьи. А он был… директором. Руководителем проекта «Семья». Успешным.
Она допила холодный кофе и встала. Надо было двигаться, делать что-то, иначе эта пустота её поглотит. Она решила помыть посуду. Включила горячую воду, взяла губку. Мыла его кружку, очищая невидимые следы. И вдруг её взгляд упал на окно. На подоконнике стоял маленький кактус в глиняном горшочке. Он подарил ей его лет пять назад. Сказал: «Засухоустойчивый. Подходит тебе, ведь ты вечно забываешь поливать». Она тогда обиделась, а он удивился: «Я же практично. Он выживет».
Он всё выбирал практичное. Жену — которая не доставит хлопот, которая справится. Дом — в тихом районе. Машину — надёжную. Отдых — предсказуемый. Любовь… нет, не любовь. Отношения — стабильные.
Она вытерла кружку и поставила её на полку. На своё место. Всё должно быть на своих местах. Так правильно.
Но внутри у неё всё перевернулось. Старое место рухнуло, а новое не появилось. Она стояла посреди своей уютной, чистой кухни и чувствовала себя абсолютно чужой. Как будто она жила в доме, который построили для кого-то другого. По чужому проекту. И только сейчас осмотрелась.
В тишине кухни, нарушаемой лишь тиканьем часов, она впервые за много лет услышала не уют, а одиночество. И поняла, что самое страшное — не та правда, которую она узнала. Самое страшное — это утро после. Когда нужно жить дальше, зная эту правду. И делать вид, что ничего не случилось. Хотя случилось всё.
Она подошла к окну и посмотрела на пустую детскую площадку во дворе. Где-то там, за городом, он ехал на работу. Садился в кресло, смотрел отчёты. Наверное, даже не вспоминал о том, что оставил дома. Ведь для него дом — это не место, где живёт любовь. Это была крепость, которую он выстроил. А она, Елена, была не хозяйкой этой крепости. Она была её… смотрительницей. Верной, преданной, и такой же несвободной, как и он сам.
На улице заморосил дождь. Капли поползли по стеклу, искажая вид. Елена приложила ладонь к холодному стеклу. И почувствовала, как между ней и миром, между ней и её прошлой жизнью, выросла тонкая, невидимая, но прочная стена. Стеклянная. Слышно всё, но нельзя коснуться. Можно только смотреть. И понимать.
Уважаемые читатели, пожалуйста комментируйте и подписывайтесь, продолжение следует, так же читайте другие рассказы