Глава 3. День в городе
Она не планировала выходить. Собиралась сидеть в этой тишине, пока не придумает, что делать. Но тишина стала невыносимой. Она давила, как тяжелое одеяло, и каждая вещь в доме начинала говорить его голосом: «практично», «стабильно», «правильно».
Елена наспех надела джинсы, свитер, куртку. Не стала смотреть в зеркало. Просто выскользнула из квартиры, как вор, боясь, что стены догадаются и не выпустят.
На улице был тот самый промозглый весенний день, когда слякоть уже сошла, но тепло еще не наступило. Воздух висел влажной, холодной пеленой. Она пошла без цели, просто вперед, подальше от дома. Ноги сами несли ее по знакомым улицам, мимо магазинов, где они вместе покупали продукты, мимо аптеки, где он всегда забегал за ее таблетками от давления («надо следить за здоровьем, Лен» – забота или контроль?).
Город жил своей жизнью, не подозревая, что у нее внутри рухнула вселенная. Люди спешили по делам, смеялись, разговаривали по телефону. Их нормальность была ей враждебна. Она чувствовала себя призраком, прозрачным и беззвучным, бродящим среди живых.
Парк. Она зашла туда машинально. Скамейки были пусты, деревья голые, черные ветви скребли низкое серое небо. Она села на первую попавшуюся, холодный пластик мгновенно пробрал куртку. И тут ее взгляд уловил движение.
На аллее, вдали, шла парочка. Молодая, лет двадцати. Парень что-то рассказывал, жестикулируя, а девушка смеялась, запрокинув голову. Потом он остановился, поправил ей шарф. Не просто поправил, а обернул его концы вокруг ее шеи с такой сосредоточенной нежностью, будто выполнял важнейшую в мире задачу. Девушка замерла, смотря на него снизу вверх, и на ее лице было то самое – то самое «без тебя жить не могу», о котором вчера с таким снобизмом говорил Михаил.
Елену пронзило острой, режущей завистью. Не к этой девушке. К тому чувству. К тому жесту. У Михаила не было таких жестов. Он мог положить руку ей на плечо. Мог сказать «оденься теплее». Но это всегда было... деловито. Как инструкция. Ни разу за двадцать пять лет он не поправил ей шарф. Не застегнул на ней пуговицу с той самой сосредоточенной нежностью. Потому что нежность требует вовлеченности, а он был лишь ответственным наблюдателем ее жизни.
Парочка скрылась за поворотом. Елена сидела, сжавшись в комок, и понимала, что плакать уже не могла. Слезы кончились ночью. Осталась только эта холодная, сухая пустота и жгучее чувство, что ее обокрали. Украли не годы – украли саму возможность быть любимой по-настоящему. Она была лишена чего-то фундаментального, чего-то, что есть у той девушки в парке, у подруг, у случайных прохожих. А она все это время думала, что у нее это есть, просто в другой, более «взрослой» упаковке. Дура.
Желудок свело от голода. Она не ела с вчерашнего вечера. Решила зайти в кафе, то самое, где они с Михаилом иногда брали кофе навынос по выходным. «Идем?» – «Давай», – говорил он. Никогда «я хочу с тобой выпить кофе». Всегда – деловое предложение.
Кафе было почти пустым. Запах свежей выпечки и кофе, обычно такой уютный, сейчас вызывал тошноту. Она взяла круассан и капучино, села у окна. Руки сами поднесли чашку ко рту. Она пила, не чувствуя вкуса, и смотрела на улицу.
И снова – они. Влюбленные. Напротив, на остановке, целовалась парочка постарше. Лет под сорок. Не страстно, а как-то по-домашнему, уютно, прижавшись лбами. Мужчина что-то шептал женщине на ухо, и она улыбалась, закрыв глаза. Просто стояли и держались за руки. У них, видимо, не было срочных дел. Им было хорошо просто быть вместе.
Елена отвернулась. Ее собственные руки на столе лежали неподвижно, отдельно друг от друга. Она не могла вспомнить, когда они в последний раз просто так держались за руки с Михаилом. В кино? Нет, там темно. На прогулке? Нет, руки обычно были заняты сумками. В постели? Он спал на спине. Или поворачивался к ней спиной.
Она думала, это норма. Что страсть остается в молодости, а потом приходит нечто большее – понимание, доверие, дружба. А пришло... ничего. Пришёл вакуум, прикрытый ритуалами совместного быта. Они были идеальными партнерами по проекту «семья». И ужасными любовниками. Потому что любви не было с самого начала.
«Лена? Леночка, это ты?»
Она вздрогнула и подняла голову. Перед ней стояла Ольга, ее давняя подруга, с которой они редко виделись, но всегда радостно обнимались при встрече. Ольга сияла, в руках – пакеты из дорогого бутика.
«Оля! Привет», – Елена заставила свои губы растянуться в улыбку. Получилось криво.
«Какая встреча! Я тебя сто лет не видела! – Ольга, не дожидаясь приглашения, устроилась напротив. – Ты одна? А где Михаил?»
«На работе», – автоматически ответила Елена.
«Ну, конечно, трудяга, – Ольга снисходительно махнула рукой. – Мой-то тоже вечно в заботах. А ты как? Как дети?»
«Все нормально», – сказала Елена, и это «нормально» прозвучало в ее ушах как дикий, кощунственный приговор.
«Слушай, я как раз тебя вспоминала! – Ольга наклонилась через стол, глаза блестели от любопытства. – Мы с Петей в очередной раз сцепились, я ему говорю: «посмотри на Лену с Мишей! Двадцать пять лет вместе, ни одного скандала на людях, идеальная пара!». Она выдержала паузу для эффекта. – Лен, вы же и правда не ссоритесь? Ну, как все?»
Вопрос повис в воздухе, тяжелый и нелепый. Не ссоритесь. Потому что чтобы ссориться, нужно хотя бы эмоционально вовлечься. Нужно, чтобы было что отстаивать. А что отстаивать в проекте, который идет по плану? Можно только делать замечания по техническим деталям: «опять крошки оставил», «не забудь оплатить счет».
«Ссоримся, – хрипло выдавила Елена. – Конечно. По мелочам».
«Ну, мелочи – это не в счет, – отмахнулась Ольга. – Я про серьезное. Вы ведь прямо эталон! В чем секрет, а? Как вам удается?»
В чем секрет? Секрет в том, что один из нас двадцать пять лет играл роль. Секрет в чувстве долга. Секрет в практичности. Секрет в том, что мы не были влюблены, поэтому и не разочаровались. Секрет в гигантской, всепоглощающей лжи.
«Не знаю, Оль, – тихо сказала Елена, глядя в свою почти пустую чашку. – Наверное, просто... привыкли».
«Привычка – это скучно! – засмеялась Ольга. – Нет, у вас там точно что-то есть. Химия! Взаимопонимание! Ладно, не расспрашиваю. Я бегу, у меня куча дел. Обязательно позвони, сходим куда-нибудь! Целую!»
Она вскочила, обняла Елену через стол (пахнула дорогими духами, которыми Михаил никогда ее не баловал – непрактично) и выпорхнула из кафе, оставив после себя облако энергии и пустоту еще более глубокую.
Елена сидела и смотрела на ее уходящую спину. Эталон. Идеальная пара. Эти слова звенели в ее ушах, превращаясь в самую язвительную насмешку. Весь город, вся ее жизнь – это был фасад. Красивая, прочная стена, за которой – пустота и прах. И только она одна теперь знала, что дом построен на песке. На песке жалости.
Она больше не могла здесь сидеть. Оплатила счет, вышла на улицу. Ветер усилился, гнал по асфальту бумажки и пыль. Она закуталась в куртку и пошла обратно, не в силах больше видеть эти парочки, эти улыбки, эту чужую, настоящую жизнь.
Домой. В свою крепость. К своей роли смотрительницы. По дороге она купила хлеб и молоко – по привычке. Автоматически. Как будто ничего не изменилось.
Но изменилось все. Теперь она шла не домой. Она возвращалась на сцену, где предстояло сыграть самый трудный спектакль в жизни. Спектакль под названием «все как всегда». И у нее не было ни сценария, ни сил, ни желания играть. Только ледяное, беспощадное знание.
И страх. Тихий, ползучий страх от одной мысли: а что, если за эти двадцать пять лет она сама разучилась чувствовать по-настоящему? Что, если ее любовь к нему – это тоже всего лишь привычка, долг, привязанность смотрительницы к своей крепости? Тогда в их «идеальной паре» не было не только его любви. Не было и ее.
Эта мысль была страшнее всех.
Подписывайтесь и комментитруйте, продолжение следует...
Читайте другие статьи