— А я тебе говорю, здесь дует. И гул стоит, как на взлетной полосе. Как ты вообще спишь в этом аквариуме? — женщина грузно опустилась на низкий подоконник, демонстративно поежившись, словно находилась не в теплой квартире, а на открытом ветру.
— Лариса Петровна, окна герметичные, тройной стеклопакет. Выдумки это всё, — Оля старалась, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри уже начинала закипать глухая обида. — Мы с Валерой специально проверяли тепловизором перед зимой. Нигде не сквозит.
— Ой, да что ты... — отмахнулась собеседница, поджав губы. — Молодая еще, кровь горячая. А у меня кости ломит. И вообще, эта ваша мода — окна в пол — сплошной разврат. Все напоказ. Неуютно, холодно, бездушно. Вот у меня в хрущевке — стены! А тут… Стекляшка.
Оля отвернулась к кофемашине, считая про себя до десяти. Мягкость. Ей нужно проявить мягкость. Это мать мужа, пусть и не родная, но воспитавшая его. Она здесь временно. Просто переждать, перетерпеть.
— Вам чай с бергамотом или зеленый? — спросила она, заставляя себя улыбнуться.
— Кофе мне свари. Только не эту бурду из капсул, а нормальный, в турке. Ах да, у вас же индукция, турку не поставишь… Ну давай свой суррогат.
В этой квартире, залитой солнечным светом, Оля чувствовала себя хозяйкой ровно до того момента, пока порог не переступила мачеха Валерия. Квартира была не просто жилплощадью — это был подарок судьбы, завернутый в траурную ленту.
Дядя Игорь, мамин брат, был человеком-праздником. Он ворвался в бизнес в начале двухтысячных, поймал удачу за хвост, но так и не успел построить семью. Ольга была его любимицей. «Вот вырастешь, Олька, подарю тебе дворец, будешь принцессой», — смеялся он, подбрасывая ее, пятилетнюю, к потолку.
Дворец он купил себе. Просторная «трешка» в элитном новострое, панорамные окна, вид на реку и огни города. Он только закончил ремонт, въехал, прожил там месяц… А потом тот страшный звонок посреди ночи. Фура выехала на встречную. Мгновенно.
Книги автора на ЛитРес
Завещание нашли в сейфе. Игорь, словно предчувствуя, отписал всё единственной племяннице. Оля, работавшая тогда простым специалистом в центре регистрации граждан, долго не могла заставить себя переехать. Ей казалось, что она занимает чужое место. Стены давили, роскошь колола глаза.
Она никому не говорила о наследстве. Боялась, что начнут дружить из-за квадратных метров. С Валерой они познакомились, когда он приехал устанавливать двери в офисе их службы. Он был спокойным, основательным, пах древесной стружкой.
Валерий делал двери. Не просто ставил готовые коробки, а подгонял, вымерял до миллиметра, устранял перекосы. Он умел закрывать пространства, создавать тишину. Именно этой тишины и защищенности Оле так не хватало после смерти дяди.
Когда они расписались, Оля привела его сюда. Валерий долго молчал, глядя на панораму города, а потом просто сказал: «Хорошие петли на окнах. Надежные. Я такие знаю». Он не испугался богатства, не стал завидовать. Он просто принял это как данность, вписался в интерьер, как идеально подогнанный наличник.
Идиллию нарушила Лариса Петровна.
Неделю назад она позвонила сыну и слабым голосом пожаловалась на давление, на шумных соседей, на то, что «эта магистраль под окнами меня в гроб загонит». Трасса действительно проходила недалеко от её дома, но раньше это свекровь не беспокоило.
— Сынок, я только перекантуюсь пару дней, пока врачи обследование назначат? У вас там воздух почище, этаж высокий…
Оля была против. Интуиция, отточенная годами работы с людьми в паспортном столе, подсказывала: где «пару дней», там и месяц. Но Валера, мягкий Валера, который всегда старался сгладить углы, попросил: «Оль, ну это же ненадолго. Она мне не мать, но вырастила. Отец умер, она одна…»
— Сахара два клади! — визгливый голос Ларисы Петровны вырвал Олю из воспоминаний. — И молока не жалей, что ты жмешься, как сирота казанская? Богатая же теперь.
— Пожалуйста, Лариса Петровна, — Оля поставила чашку на стол.
Свекровь втянула носом воздух, сморщилась, но чашку взяла. Она сидела на кухне в Олином халате, который вытащила из шкафа без спроса, и выглядела как огромная, недовольная гусеница.
— Валерка сегодня поздно будет? — спросила она, прихлебывая.
— У него заказ сложный, входная группа из дуба. Сказал, к восьми вернется.
Лариса Петровна хитро прищурилась.
— А ты чего не на работе? Государственная служба не ждет?
— У меня отгул. Нужно было оформить документы на машину.
— На машину… — протянула свекровь с нескрываемой завистью. — Жируют люди. А тут копейки считаешь, на лекарства не хватает. Кстати, Оля, ты бы перевела мне на карту тысяч пять. Мне мазь нужна для суставов, импортная.
— Лариса Петровна, я вчера вам покупала лекарства по списку. Там было всё, что доктор прописал.
Свекровь грохнула чашкой о блюдце.
— Ты мне чеки будешь предъявлять? Я тебя как мать прошу, а ты мне списки тычешь? Жадность, деточка, это порок. Тебе всё на халяву досталось, могла бы и с родней поделиться.
Оля глубоко вздохнула. Терпение. Она обещала Валере.
— Хорошо. Я переведу. Но, Лариса Петровна, нам нужно обсудить сроки. Вы говорили — два дня. Прошла неделя. Когда вы планируете вернуться домой?
Глаза свекрови сузились, превратившись в маленькие злые щелочки. В этот момент она удивительно напоминала хищную птицу, высматривающую добычу.
— А я тебе мешаю? — вкрадчиво спросила она. — Места мало? Вон их сколько, метров этих. Ходи — не хочу. Или я тебе глаза мозолю?
— Дело не в метрах. У нас молодая семья. Мы привыкли жить одни. И у вас есть своя квартира.
— Квартира… — Лариса Петровна тяжело вздохнула. — Нет у меня там жизни сейчас. Мариночка вернулась.
Оля замерла. Марина, сводная сестра Валерия, дочь Ларисы от первого брака. Та самая, что уехала три года назад в поисках лучшей жизни, бросив здесь первого ребенка на мать, а теперь, видимо, вернулась со вторым.
— В каком смысле вернулась? — тихо спросила Оля.
— В прямом. В разводе она. Мужик её козлом оказался, выгнал. Куда ей идти? К матери. Приехала с пожитками, с детьми. А еще у неё сейчас… личная жизнь налаживается. Мужчина появился, серьезный. Им место требуется. Не могу же я у молодых на головах сидеть.
— То есть вы хотите сказать, — Оля почувствовала, как холодок пробежал по спине, — что вы уступили свою квартиру Марине, а сами планируете жить у нас?
— А что такого? — искренне удивилась наглости своего вопроса свекровь. — Вы вдвоем на ста метрах жируете, а там четверо в двушке ютятся! Надо же совести немного иметь, Оля. Делиться надо. Бог велел делиться.
Это было начало конца. Мягкость испарилась, уступив место тревожному ожиданию бури. Оля поняла: гостья не собирается уходить.
***
Следующие три дня превратились в холодную позиционную войну. Лариса Петровна сменила тактику. Она перестала просить. Она начала требовать, но делала это так, чтобы Валера ничего не замечал.
При сыне она превращалась в «святую мученицу». Тихо сидела в выделенной ей гостевой комнате, вязала какой-то бесконечный серый шарф, вздыхала и говорила: «Ничего-ничего, Валеричек, я тут тихонько, как мышка. Лишь бы вам не мешать».
Но стоило Валерию уйти на работу, как «мышка» превращалась в крысу.
Оля находила свои вещи переложенными. Косметику в ванной — открытой. Продукты в холодильнике — надкусанными или переложены.
— Зачем вы трогали мои документы на полке? — спросила Оля, вернувшись с работы и обнаружив, что папка с рабочими записями лежит не в том порядке.
— Пыль протирала, — невинно хлопала глазами свекровь, жуя бутерброд с рыбой, которую Оля покупала к праздничному ужину. — У тебя тут такой срач, Олечка. Запустила дом. Работа у тебя собачья, конечно, людей считать, бумажки перебирать. Но ты же женщина, уют должна создавать.
— Не трогайте мои вещи. НИКОГДА, — Оля выделила слово голосом.
— Ой, больно надо. Секреты мадридского двора, — фыркнула Лариса Петровна.
Вечер пятницы стал переломным. Надежда на то, что муж сам всё разрулит, таяла. Оля пыталась говорить с Валерием.
— Она не уедет. Она сказала, что Марина заняла её квартиру.
Валерий, уставший после установки пяти тяжелых металлических дверей, сидел на диване.
— Оль, ну Марина дурная, ты же знаешь. Куда ей с детьми? Мать просто помогает. Дай время, я поговорю с сестрой, пусть ищет съемное. Мама не сможет там долго, там действительно дурдом с детьми.
— Ты не понимаешь. Она не просто «пережидает». Она обустраивается. Вчера она заявила, что ей не нравится матрас в гостевой, слишком жесткий.
— Я куплю топпер, будет мягче, — отмахнулся муж. — Ну потерпи немного. Не выгонять же мне её на улицу? Я вырос с ней. Она ухаживала за отцом, когда тот слег.
Оля замолчала. Разочарование в муже было горьким, как полынь. Он хороший, добрый, но слепой. Он не видит, что его доброту принимают за слабость.
Она проснулась в субботу от того, что в квартире кто-то гремел мебелью. Валерий уехал на замеры рано утром.
Оля вышла в коридор и замерла. Лариса Петровна, кряхтя и краснея от натуги, тащила свой чемодан и охапку одежды… в сторону хозяйской спальни.
— Что вы делаете? — Оля преградила ей путь.
Свекровь выпрямилась, утирая пот со лба. В её глазах горел фанатичный огонек.
— О, проснулась, спящая красавица. Я переезжаю.
— Куда?
— В спальню. В ту, где окна на две стороны. И санузел свой. Мне врач сказал, что мне нужен покой и доступ к туалету рядом, у меня почки. А в гостевой до туалета через коридор идти. Ночью спотыкаюсь.
— Это наша спальня! — Оля не верила своим ушам. — Вы в своем уме?
— А вы в гостевой поживете, — безапелляционно заявила Лариса Петровна. — Вы молодые, вам всё равно где кувыркаться. А мне условия нужны. И вообще, эта комната светлее, мне вязать надо.
— НЕТ. Поставьте вещи на место. Вы не войдете в эту комнату.
Лицо свекрови перекосилось. Маска доброй тетушки слетела окончательно.
— Ты! Пигалица! — зашипела она, наступая на Олю. — Ты кем себя возомнила? Барыня! Квартирку на халяву получила, мужика моего охмурила, думаешь, всё тебе позволено? Я мать! Я заслужила старость в комфорте! А ты — тьфу, пустое место.
— Я хозяйка этой квартиры, — Оля говорила твердо, хотя руки дрожали. — И я требую, чтобы вы немедленно собрали вещи и уехали. К Марине, к черту, куда угодно.
— Ах ты дрянь такая! — взвизгнула Лариса Петровна. — Гнать меня вздумала?
— Да, гоню. Вы перешли все границы.
И тут свекровь выдала. Она приблизилась вплотную, обдав Олю запахом старой пудры и нечищеных зубов, и, глядя прямо в глаза, прошипела:
— Не съедете по-хорошему из этой комнаты — выселю по-плохому. Ты еще не знаешь, с кем связалась, фифа городская. Я эту жизнь зубами грызла. И тебя сгрызу. Валерка послушает меня, он маму любит. А тебя, шалаву, он выкинет, если я скажу, что ты меня обижаешь.
В замке повернулся ключ. Оля и Лариса Петровна замерли. В коридор вошел Валерий с большим желтым уровнем в руках.
Он услышал последние слова. Тишина повисла в воздухе, густая и вязкая.
— Кто кого выселит? — глухо спросил он, глядя на мать.
Лариса Петровна мгновенно преобразилась. Плечи опустились, лицо приняло страдальческое выражение.
— Валерочка! Сынок! — запричитала она, бросая сумку на пол. — Она меня выгоняет! Она кричит, что я старая обуза! Я просто попросила подушку поменять, а она…
— Я всё слышал, мама, — голос Валерия был ровным. — Я слышал про «выселю по-плохому».
— Это она сказала! Она! Я просто повторила! — врала свекровь, не моргнув глазом. — Валера, она монстр! Она хочет нашей смерти!
Оля молча смотрела на мужа. Злость переполняла её, но она держала лицо.
— Валера, — сказала она. — У меня условие. Либо она уезжает завтра же, либо мы разводимся. Я не буду жить в одной квартире с человеком, который угрожает мне и считает мои метры своими.
Валерий посмотрел на жену, потом на мать. Его лицо, обычно открытое и добродушное, стало каменным.
— Мам, — сказал он. — Собирайся. Завтра я отвезу тебя домой.
— Ты… Ты выгоняешь мать ради этой… этой… — Лариса Петровна задыхалась от возмущения. — Подкаблучник! Тряпка! Отец бы тебя…
— Отца не трогай, — отрезал Валерий. — Я сказал — завтра.
Вечер прошел в гробовой тишине. Свекровь заперлась в гостевой. Оля и Валера сидели на кухне.
— Прости, — сказал он, сжимая кружку так, что казалось, она сейчас треснет. — Я думал, она успокоится. Я не знал про Марину.
— Дело не в Марине, Валер. Дело в алчности.
— Я разберусь. Завтра всё закончится.
***
Оля ушла на работу рано, стараясь не шуметь. Ей нужно было в архив, проверить старые записи актов гражданского состояния. Голова болела после бессонной ночи. Она надеялась, что, когда вернется, в квартире будет пусто и чисто.
День тянулся мучительно долго. Около трех часов дня телефон Оли разорвался от звонка.
— Ольга Дмитриевна? Это участковый уполномоченный полиции, лейтенант Сидоров.
Сердце пропустило удар.
— Да, слушаю.
— На вас поступило заявление. Гражданка Козлова Лариса Петровна утверждает, что вы нанесли ей телесные повреждения средней тяжести.
— Что? Какие повреждения? Я на работе с восьми утра!
— Потерпевшая утверждает, что конфликт произошел сегодня около 10:00 в вашей квартире. У неё зафиксированы гематомы на руках и голени. Вам необходимо явиться для дачи объяснений.
Оля опустилась на стул. Коллега, сидевшая рядом, испуганно посмотрела на неё.
— Это ложь… Это какая-то чудовищная ложь…
Когда Оля приехала домой, там уже был Валерий. Он сидел на кухне, бледный как полотно. На столе лежал протокол.
— Она показала синяки, Оль, — тихо сказал он, не глядя на жену. — Реальные, черные синяки.
— Валера, ты мне веришь? — Оля схватила его за руку. — В десять утра я была в «Ленте», покупала продукты для офиса, у нас день рождения начальника. У меня есть выписка из банка! Там время транзакции — 10:14. Я физически не могла быть здесь!
Валерий поднял глаза. В них плескалась боль пополам со злобой. Но злость не на жену.
— Я знаю, что ты не могла. Я знаю, что ты и мухи не обидишь. Но синяки… Оля, она сама себя. Или…
— Или попросила кого-то, — закончила Оля. — Чтобы надавить на меня «по-плохому». Она исполнила угрозу.
Оля разрыдалась. Это было предательство за гранью понимания. Родная (пусть и не по крови) бабушка его будущих детей (о чем Валера еще не знал) готова была посадить невестку в тюрьму ради комнаты с санузлом.
Валерий встал. Он подошел к окну, посмотрел вниз, на поток машин. Движения его стали четкими, экономными. Исчезла сутулость уставшего работяги. Перед Олей стоял человек, принявший холодное, окончательное решение.
— Где она сейчас? — спросил он.
— Участковый сказал, она поехала в травмпункт снимать побои, а потом к себе домой. Сказала, что боится находиться здесь.
— Отлично, — сказал Валерий. — Собирай её вещи. Всё до последней нитки. Даже те старые тапки, что она под ванной бросила.
— Валера, что ты задумал?
— Я задумал справедливость, Оля. Хватит быть хорошим.
***
Валерий вошел в квартиру матери, открыв дверь своим ключом. Было около семи вечера.
В прихожей пахло жареным мясом и сигаретами. На вешалке висела чужая мужская куртка. Из комнаты доносился смех и звук телевизора.
Валерий не разуваясь прошел в зал.
Картина была маслом. Лариса Петровна, с перевязанной картинно рукой, возлежала на диване. Рядком сидела Марина — полная, неопрятная копия матери, только моложе. На полу играли двое детей. А в кресле отца, закинув ноги на журнальный столик, сидел незнакомый мужик в майке и с татуировкой на плече.
Появление Валерия вызвало эффект разорвавшейся бомбы.
— Ты?! — взвизгнула Лариса Петровна. — Пришел прощения просить за свою психопатку?
— Вещи в машине, — спокойно сказал Валерий. — Одевайся, спускайся забирай.
— Чего? — подал голос мужик с кресла. — Ты кто такой, вася? Базара не слышишь? Мать болеет.
Валерий повернул голову. Его взгляд был тяжелым, давящим.
— Встань, — тихо сказал он.
— Че?
— Встань с кресла. И выйди из моей квартиры.
— Твоей? — расхохоталась Марина. — Валер, ты перегрелся? Это мамина квартира!
— Нет, — Валерий достал из кармана сложенный лист бумаги. Это была свежая выписка из реестра, которую он успел распечатать в ближайшем копицентре. — Читать умеете? Собственник — Краснов Валерий Иванович. Основание права — договор дарения от 2018 года.
В комнате повисла тишина. Лариса Петровна побелела так, что стала сливаться с бинтом на руке.
— Отец переписал её на меня за полгода до смерти, — продолжил Валерий, чеканя каждое слово. — Он знал, что ты начнешь делить наследство. Знал, что ты выгрызешь всё. И он защитил меня. Я молчал, потому что жалел тебя. Думал, живи, всё-таки мачеха. Но сегодня ты перешла черту.
— Валера… Сыночек… — заблеяла Лариса Петровна, сползая с дивана. — Это какая-то ошибка… Мы же родные люди…
— Родные люди не пишут доносы в полицию, зная, что это ложь. Родные люди не называют мою жену тварью.
Валерий повернулся к мужику.
— У тебя две минуты. Если через две минуты я увижу тебя здесь, я вызову наряд. И поверь, они приедут не по ложному вызову. Незаконное проникновение в жилище.
Мужик, оценив габариты Валерия и его настрой, молча встал, подхватил куртку и испарился в коридоре. Марина начала голосить.
— А нам куда?! Валера, у меня дети! Ты не можешь нас выгнать!
— Я не выгоняю детей, — холодно ответил брат. — Но правила меняются. Прямо сейчас.
Валерий подошел к столу, смахнул с него пустые пивные банки и положил ладонь на столешницу.
— Слушаем внимательно. С сегодняшнего дня эта квартира сдается в аренду. Жильцы — вы, Марина и Лариса Петровна.
— Ты с ума сошел! Какая аренда?! — завизжала мачеха.
— Рыночная. Но так уж и быть, я сделаю скидку для «родственников». Тридцать процентов. Плюс полная оплата коммунальных услуг.
— У нас нет таких денег! — крикнула Марина.
— Значит, идите работать. Оба. Твой хахаль тоже пусть ищет работу, если надумает вернуться.
Валерий продолжил, не повышая голоса, но каждое его слово вбивалось как гвоздь:
— Завтра я пришлю риелтора с договором. Не подпишете — выселение через суд. Приставы, полиция, всё как положено. По-плохому, как ты, мама, любишь. И еще. Заявление из полиции ты заберешь завтра же утром. Скажешь, что упала сама, перепутала, была в состоянии аффекта. Если Олю хоть раз еще дернут к следователю — я продаю эту квартиру вместе с вами. А новые хозяева церемониться не будут, уж поверьте. Черные риелторы умеют создавать условия, несовместимые с жизнью.
Лариса Петровна сидела и выла. Синяки на её руке (которые она сама себе наставила тяжелой книгой, как догадался Валера) казались теперь клеймом позора.
Валерий вышел в коридор. Марина выбежала за ним.
— Братишка, ну ты чего… Ну мы же семья…
— Были семьей, Марин. Пока вы не решили сожрать мою жену.
Он спустился к машине, выгрузил сумки матери прямо на асфальт у подъезда.
— Вещи внизу! — крикнул он в домофон и пошел к машине.
***
Валерий вернулся домой через час. Он чувствовал себя опустошенным, словно вынул из себя огромную ржавую занозу, которая сидела там годами. Но вместе с болью пришло облегчение.
Оля сидела на кухне. Она не плакала. Перед ней стоял остывший чай.
— Ты отвез её? — спросила она.
— Отвез. И поставил на счетчик.
— Что?
Валерий сел рядом, обнял её за плечи. Его руки, грубые, мозолистые руки рабочего человека, были сейчас самым нежным, что было в жизни Оли.
— Они теперь квартиранты, Оль. Будут платить аренду. А если пикнут — вылетят. Я слишком долго позволял им садиться мне на шею. Отец был прав, когда сделал дарственную. Он знал их натуру. А я дурак был, жалел.
— А заявление?
— Заберет. Уже побежала писать отказную. Я объяснил ей перспективы уголовной статьи за ложный донос, если мы предоставим видео с камер магазина. Она не дура, когда дело касается её шкуры.
Оля прижалась к плечу мужа.
— Валер…
— Мм?
— Я боялась тебе сказать. Думала, сейчас не время, скандалы эти…
— Что сказать?
Оля взяла его широкую ладонь и положила себе на живот.
— Кажется, у нас будет пополнение. Нам, наверное, всё-таки пригодится та комната с двумя окнами. Там света много. Для детской хорошо.
Валерий замер. Его глаза расширились, усталость исчезла, сменившись каким-то детским, восторженным недоверием.
— Серьезно?
— Тест положительный. Утром сделала, до полиции еще.
Он подхватил её на руки и закружил по просторной кухне, там, где еще недавно сидела злобная старуха и требовала кофе.
— Больше никто сюда не войдет без приглашения, — прошептал Валерий, целуя жену в лоб. — Я поставлю новую дверь. Бронированную. С видеоглазком.
— Ты уже поставил, — улыбнулась Оля. — Ты сам стал нашей дверью.
Рекомендуем Канал «Рассказы для души от Елены Стриж»
Здесь живут рассказы, которые согревают душу и возвращают веру в людскую доброту.
Прошел месяц.
В квартире на другом конце города царила атмосфера коммунального ада. Лариса Петровна и Марина каждый вечер ругались так, что соседи стучали по батареям.
— Это ты виновата! — кричала Марина. — Поперлась к ним! Сидела бы тихо, жили бы как люди, за коммуналку он платил! А теперь мне где деньги брать на аренду? Виталик ушел из-за твоих истерик!
— Я хотела как лучше! — огрызалась Лариса Петровна, пересчитывая мелочь на столе. — Кто ж знал, что он такой куркуль окажется! Это всё жена его, змея, настроила!
— Дура ты старая! Из-за твоей жадности мы теперь бомжи на птичьих правах! Валерка вчера звонил, сказал, если за свет до пятницы не оплатим — электричество отключит. Он сможет, он же монтажник!
Лариса Петровна плакала. Плакала от злости, от бессилия и от того, что впервые в жизни её манипуляции не сработали. Она попыталась укусить руку, которая её кормила, и эта рука в ответ дала ей звонкую оплеуху.
В почтовом ящике лежал первый счет. В строке «К оплате» стояла сумма, которая заставила их обеих содрогнуться. Халява закончилась. Началась жизнь по тарифам.
А в квартире с панорамными окнами Оля и Валерий выбирали обои для детской. Светлыми, желтыми, как солнце. За окном шумел город, гудела трасса, но внутри было тихо. Тройные стеклопакеты и надежные люди берегли этот мир от любого сквозняка.
КОНЕЦ
Автор: Вика Трель ©
Рекомендуем Канал «Семейный омут | Истории, о которых молчат»