О том, как Людвиг Николаи поссорился с Этьеном Фальконе.
Однажды ко мне в Петербург прибыл с рекомендациями один молодой человек из Страсбурга. Вскоре я понял, что он глуп. Как-то он доверительно сказал мне: «Хотя я не разбираюсь в художественных произведениях, мне хотелось бы сказать, что я видел макет памятника Петру I, раз уж побывал в России». Он попросил меня устроить ему доступ в мастерскую.
Так как я знал, что Фальконе с каждым посетителем был готов беседовать о своем произведении, то я побоялся, что мой протеже не выдержит экзамена. Поэтому я в тот же день пошел к Фальконе и попросил его распорядиться открыть мастерскую на следующее утро до того, как он сам явится туда, чтобы я мог привести гостя, который хотел бы хоть одним глазком взглянуть на его статую. «Только одним глазком? Он тогда ничего не поймет». – «Я буду его чичероне». – «А почему же не я сам?» – «Вам он не интересен». Фальконе согласился.
Мы пришли. Едва я обвел соотечественника вокруг статуи, как Фальконе выскочил из засады и напал на моего бедного земляка со словами: «Ну что, сударь? Вы теперь увидели мою статую? Нашли вы какие-нибудь недостатки? Она вызвала у вас какие-нибудь мысли?» Изумленный юноша ответил в испуге: «Ну что вы! Ничего, сударь». Фальконе насмешливо посмотрел на него, приподнял шапку и сказал: «В таком случае у меня нет времени на вас». И ушел. Я едва удержался от смеха.
Мне пора уже было переодеваться, чтобы ехать ко двору. Но я даже не успел переодеться, как уже прибыла записка от Фальконе: «Сударь, если вы собираетесь приводить ко мне одних дураков, то я прошу оставить их для себя». Я обещал ответить ему на следующий день. В дружелюбном письме я тогда объяснил ему, что он сам нарушил свое обещание, поскольку вышел к нам, несмотря на мое предупреждение. В сущности, все это дело лишь недоразумение… Я указал Фальконе, что его обращение с моим спутником было незаслуженно сурово; мне следовало бы поехать к нему и как следует посмеяться над инцидентом.
Тут же последовал лаконичный ответ. «Я столь же мало нуждаюсь в ваших уроках вежливости, сколь в советах вашего друга». Я почувствовал себя не в своей тарелке и решил дать ему фору, чтобы он мог прийти в себя. Но когда в последующие дни услышал, что он в некоторых домах представляет случившееся в невыгодном для меня свете, то моим долгом было рассказать правду, подтверждая свои высказывания его письмами. Также я решил избегать его общества, высоко ценя его как художника.
Некоторые знакомые, даже Дидро, когда бывал в Петербурге, хотели уладить это дело. Однако Фальконе твердил, что именно я должен сделать первый шаг. Это мне показалось несправедливым, и Фальконе уехал, так и не примирившись со мной.
Продолжение следует...