Продолжаем публикацию воспоминаний Людвига Генриха Николаи об Этьене Фальконе.
Я не видел Рима, и я огорчен этим.
Э .М. Фальконе
Ни разу не побывав в Риме, Фальконе критиковал статую Марка Аврелия («Размышления о статуе Марка Аврелия и других предметах изобразительного искусства. Сочинение Этьена Фальконе». Амстердам. 1717). Действительно, это не первоклассное произведение искусства, однако эта благородная и спокойная осанка столь нравилась древним. А любовь к исторической персоне, возможно, даже больше, чем искусство способствовала рвению в работе над этим памятником.
Как-то на обед у милорда Кеткарта, британского посла, были приглашены господин Фальконе и только что прибывший из Вены либреттист и драматург Марко Кольтеллини, который был мне знаком. Он попросил меня представить его знаменитому художнику, и я это сделал с удовольствием. Кольтеллини хвалил работу Фальконе с искренним и теплым чувством.
«Я льщу себе, – ответил Фальконе, – что я создал нечто получше, чем волоподобного коня Марка Аврелия, перед которым вы, римляне, стоите коленопреклоненными!». Это было сказано довольно резко. Кольтеллини воспринял реплику весьма разумно и скромно защищал своих соотечественников. Фальконе сослался на свою изданную критику.
«Я знаю ее, – возразил Кольтеллини, – и читал ее совсем недавно с князем Кауницем и господином Лаугиром, при этом мы втроем, возможно, сделали несколько немаловажных замечаний». Фальконе сразу же попросил его высказать самые важные. Кольтеллини извинился за забывчивость, но Фальконе с еще большей энергией продолжал настаивать. «Если уж для вас это столь важно, то я скоро смогу удовлетворить ваше любопытство, – ответил Кольтеллини, – большинство наших мыслей я пометил на полях книги; я с удовольствием потружусь собрать эти мелкие замечания. А поскольку публика хочет знать все о том, что ее интересует – и хорошее, и плохое, – то я подумал, не издать ли мне свою защиту параллельно с вашей критикой. Я надеюсь, что от этого не пострадает наше взаимное уважение друг к другу».
Для раздражительного художника эта пилюля была слишком горькой, несмотря на всю позолоту. Он почувствовал себя оскорбленным и стал грубить, а утонченный поэт становился все язвительней. Милорд попросил их закончить беседу. Они ушли, а милорд пожалел о случившемся: теперь оба, чтобы не встречаться, будут обходить его дом. Тем не менее он взялся быть посредником. На следующее утро он пригласил меня к себе. «Я поссорился с Кольтеллини, – сказал он. – Он дал мне честное слово никогда не писать ни строчки против Фальконе и всегда относиться к нему с уважением. Давайте сейчас же поедем к Фальконе, чтобы передать эту добрую весть».
Увы, эта весть не возымела того действия, на которое мы рассчитывали. «Что этот шут себе воображает? – закричал Фальконе. – Он что, думает, что я боюсь его? Пусть он это напечатает, а если ему не хватит денег на это, то я тут же подпишусь на сто экземпляров, на весь тираж и раздам его даром!»
Чем больше мы старались отвлечь его, тем более желчным он казался. Благородный милорд, наконец, надел свою большую черную шляпу и спросил Фальконе, знает ли тот, кто перед ним. По глазам Фальконе я видел, что от разозлился еще больше, схватил милорда за руку, увел его и вскоре заставил посмеяться над глупой гордыней художника.
Продолжение следует.