Полемика о змее и Плинии
Продолжаем публикацию воспоминаний Людвига Генриха Николаи о Фальконе.
Фальконе принял меня очень вежливо. Показал мне свой маленький макет и объяснил мне его аллегорию: галоп коня вверх по скале указывает на стремительность столь трудной перестройки; протянутая вверх рука – о благословении, ниспосланном стране; раздавленная змея – о побежденной зависти. Я пожелал ему удачи в остроумном изображении.
Он настаивал, чтобы я сделал какое-нибудь замечание, которое он мог бы использовать. Я долго отказывался, но в конце концов, чтобы не показаться идиотом, я признался, что нахожу змею слишком маленькой.
– А зачем ей быть больше?
– Потому что она должна что-то обозначать.
– Вот именно, зависть. Разве вы не знаете? Разве вы не видели медаль, на которой Петр I борется с гидрой.
– Я знаю ее. Но на ней гидра больше, чем Геркулес. Но если это будет червячок, которого случайно раздавил конь, а всадник этого даже не заметил, кто тогда обратит внимание на эту гидру, на зависть?
– Этого бы я не хотел.
– Конь, находящийся в движении, галопирующий вверх, никак не может касаться земли. Таким образом между конем и скалой останется пустое пространство, которое вы заполните извивающейся змеей. Жалко, что такие хорошие мысли только сейчас приходят в голову.
Тут я заметил, что он начинает выходить из себя.
Я замолчал, назвал свое замечание придиркой, и мы расстались вполне мирно.
После этого я встречал Фальконе в основном за чтением энциклопедии, в частности, статей господина Жокура об искусстве. Он очень резко критиковал эти статьи, сожалел о судьбе художников, общественное мнение о которых создается такими невежественными литераторами, и постоянно писал опровержения, к которым я охотно прислушивался, так как они были поучительными.
Однажды утром, спустя примерно год, он пришел ко мне с толстым пакетом под мышкой.
«Жокур, – сказал он, – так часто ссылается на три книги Плиния о произведениях искусства, что мне захотелось прочитать их. В целом городе [Петербурге] я не нашел ни одного французского перевода этих книг. Тогда я стал с большим трудом вспоминать давно забытую латынь и принялся за работу. Вот она. Проверьте и исправьте ее».
Конечно, вся красота стиля Плиния была утрачена. Так что я попытался восстановить смысл неправильно переведенных мест. Но эти варианты постоянно давали повод для споров. Прошло много времени, и он принес мне отпечатанный экземпляр своего перевода.
– Вам помогал в их обработке какой-нибудь хороший стилист? – спросил я.
– Нет, все осталось, как было после вашего просмотра.
– Мой дорогой господин Фальконе! Для вас самого эта работа достаточно хороша, но для людей?
– Теперь я и сам это ощущаю. Пущу весь тираж под нож и велю отпечатать новый, но при вашей помощи. Вы должны помочь мне отшлифовать стиль.
Он оставил мне книгу на столе. Я удивился ее толщине и обнаружил, что она более чем на половину состоит из заметок, о которых он мне ничего не сказал. Я с жадностью набросился на все это. С первой до последней страницы книга не содержала ничего кроме едкой сатиры на невежественного, глупого Плиния. Я с возмущением отшвырнул книгу, вернул ему и извинился, сославшись на загруженность делами. Он хитро улыбнулся: «Признайтесь, что это лишь предлог. Вы не хотите браться за работу, так как вам не нравятся мои замечания». Я признался: «В общем, да. Я не хочу участвовать в пасквиле на одного из моих любимых авторов!». Он протянул мне руку: «Вот как! Только не сердитесь! Мне нравится ваша искренность. Разве нельзя оставаться друзьями, придерживаясь различных мнений?».
Я с радостью обнял его.
Продолжение следует.
Материал подготовила Наталья Лисица,
научный сотрудник музей-заповедника «Парк Монрепо».
Начало
#Николаи_о_Фальконе
#Мемуары_Людвига_Николаи