- Он разведётся и женится на мне! - Рождение сына не сделало меня его женой. Оно оставило меня на улице с двумя детьми. Я была удобной любовницей, пока не родила второго ребёнка
Дверь в мамину квартиру закрылась с таким глухим стуком, будто это был вход в склеп. Катя стояла на лестничной площадке, держа за руку Аню и ощущая в спину холодный ветерок из окна на пролёте. Людмила Петровна с Мишей на руках молча ждала у лифта.
— Поедем? — снова тихо спросила няня.
Катя кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Они спустились, сели в такси. Аня прижалась к ней, вся дрожа.
— Мама, мы больше не пойдём к бабушке?
— Не знаю, зайка. Не знаю.
Она смотрела в окно на плывущие мимо огни чужого города. У неё не было дома. Съёмная квартира Егора была красивой тюрьмой. А теперь и материнский причал оказался миражом.
Квартира встретила их выхолощенным холодом. Всё было чисто, стильно, бездушно. Ни одной её личной вещи, кроме детских игрушек. Даже фотографии в рамках были стандартными, из магазина. Людмила Петровна, профессионально щёлкая замками на сумках, начала сворачивать работу.
— Я завтра приду к десяти. Если что — звоните на номер Егора Ильича, он передаст.
— Спасибо, — автоматом ответила Катя.
Няня ушла. В тишине квартиры заголосил Миша. Аня расплакалась.
— Я хочу к бабушке! Я хочу домой!
Катя взяла сына на руки, начала его качать, при этом пытаясь обнять дочь. Её собственная истерика подкатывала комом к горлу, но она сжала зубы. Не сейчас. Дети не виноваты.
Она уложила Аню, с трудом уговорив её закрыть глаза. Потом час ходила по гостиной с орущим Мишей. Пелёнки, бутылочка, снова пелёнки. Руки делали всё на автомате, а голова была пустой. Лишь одна мысль билась, как пойманная птица: «Что делать?»
Под утро, когда Миша наконец уснул, она взяла телефон. Набрала номер Егора. Опять «абонент недоступен». Она написала сообщение:
- Мама выгнала нас. Мы в твоей квартире. Мне страшно. Позвони.
Ответ пришёл только в полдень, когда Людмила Петровна уже вовсю правила бал на кухне.
- Котёнок, как ты могла довести мать до такого? Ладно, главное — ты не на улице. Сиди там, няня всё сделает. Я вернусь через неделю, разберёмся.
Она читала эти строки, и что-то внутри надломилось. Не «как ты», а «как ты могла довести». Не «прости», а «сиди там». Не «я с тобой», а «разберёмся через неделю».
Она вызвала няню в гостиную.
— Людмила Петровна, вы свободны. Спасибо за помощь.
— Но Егор Ильич сказал...
— Я сказала — вы свободны. Я заплачу вам за сегодня. — Катя говорила ровно, не оставляя возражений. В её голосе появились новые, стальные нотки.
Няня, поколебавшись, собралась и ушла. Катя осталась одна. Совершенно одна. С двумя детьми и грудным молоком, которое начало предательски прибывать от стресса.
Первые три дня прошли в тумане. Она не плакала. Она функционировала: кормила, укачивала, меняла, готовила Ане еду. По ночам сидела у окна и смотрела в темноту. Мысли были страшными, обрывочными. «Сдам детей в приют... Прыгну с балкона...» Она гнала их прочь, стискивая зубы до боли. Нельзя. Она — всё, что у них есть.
На четвёртый день пришла мать. Не позвонила. Просто позвонила в дверь. Катя открыла. Галина Степановна стояла с сумкой-холодильником в руках, глаза опущены в пол.
— Внука захотела посмотреть, — буркнула она, проходя внутрь. — Жив ещё?
Она поставила сумку на кухне. Оттуда пахло домашним супом и котлетами. Катя молчала. Мать подошла к люльке, где спал Миша. Смотрела на него долго. Потом её рука, грубая, в синих жилах, потянулась и легонько, одним пальцем, погладила его по щеке.
— На Егора похож, — констатировала она без эмоций. — Нос, рот. Глаза пока не понять.
— Мам...
— Молчи. Я не для разговоров пришла. — Она повернулась, её взгляд упал на осунувшуюся Катю, на тёмные круги под глазами. — Сил нет, да?
— Нет.
— А он? Звонил?
— Писал. Через неделю вернётся.
— И что? Заберёт вас в свой законный дом? — в голосе матери снова зазвенела ядовитая насмешка, но уже без прежней силы. Усталая.
— Не знаю.
— Конечно, не знаешь. Потому что не будет этого. Никогда. — Мать села на стул, тяжко вздохнула. — Я тридцать лет назад на том же месте сидела. Только без нянь и съёмных квартир. В общежитии. И тоже ждала, что он одумается, вернётся, женится. А он женился на другой. Уже будучи обручённым со мной и с тобой в животе.
Катя впервые слышала такие подробности. Мать всегда отделывалась «ушёл к другой».
— Почему ты мне не говорила?
— Говорила! Кричала! Ты не слышала! Ты думала, у тебя-то любовь особенная! — мать провела рукой по лицу. — Ладно. Что сделано, то сделано. Детей не бросишь. Слушай сюда.
Она говорила жёстко, по-деловому.
— Сидеть тут на его иждивении — путь в никуда. Он устанет, найдёт моложе, перестанет платить — и вы на улице. Тебе нужно своё. Образование. Работа. Жильё. Хоть какое-то, но своё.
— На что? На какие деньги? Я с двумя детьми...
— На алименты! — резко сказала мать. — Подавай на него официально! Пусть платит по закону! А не когда захочет! И пусть помогает тебе встать на ноги. Курсы какие-нибудь. На дому. Чтобы ты могла работать.
— Он не согласится... Освещать всё это...
— А ты заставь! — в голосе Галины Степановны прозвучала та самая, железная воля, которая одна подняла их с дочерью. — У тебя есть что? Его сын! Его дочь! Его репутация! Шантажируй, дура! Грози, что всё расскажешь его жене, в его компанию! Требуй! Не как любовница, а как мать его детей, которую он кинул в дерьме!
Катя смотрела на мать, и впервые за много лет видела в ней не врага, а союзника. Жестокого, циничного, но единственного, кто говорит ей правду и предлагает план выживания, а не сказку.
— Я... я не смогу так.
— СМОЖЕШЬ! — мать встала, её глаза горели. — Или хочешь, чтобы твои дети через двадцать лет так же на тебя смотрели, как ты сейчас на меня? С ненавистью и жалостью? Чтобы Аня повторила твой путь? Чтобы Миша вырос, думая, что женщин можно использовать и бросать? ХОЧЕШЬ?
— НЕТ! — вырвалось у Кати. Нет. Она не хотела. Это был первый ясный, не связанный с Егором ответ за долгие годы.
— Вот и разговаривай. Когда приедет. А пока... — она махнула рукой в сторону кухни. — Есть принесла. Мясо, овощи. Чтобы молоко не пропало. Ребёнка кормить надо.
Она накинула платок, направилась к выходу. У двери обернулась.
— Квартиру свою не продала. Комната твоя стоит пустая. Если что... — она не договорила, махнула рукой и вышла.
Это не было приглашением. Это был намёк на тыл. На самый крайний случай. И этого было достаточно.
Егор вернулся через десять дней. Он вошёл с подарками: огромной игрушкой для Ани, дорогим конвертом для Миши, и букетом для неё.
— Ну как мои самые главные? — он попытался обнять её.
Катя отстранилась.
— Аня, иди в комнату, поиграй с новой лошадкой.
Девочка послушно убежала. Катя взяла Мишу на руки, как щит.
— Нам нужно поговорить, — сказала она. Голос не дрожал.
— Конечно, котёнок, о чём угодно. — Он улыбался, но в глазах читалась настороженность.
— Я подаю на алименты. Официально. На обоих детей.
Улыбка сошла с его лица мгновенно.
— Ты что, с ума сошла? Какие алименты? Я же и так всё обеспечиваю!
— Ты обеспечиваешь съёмную квартиру, которую в любой момент можешь перестать оплачивать. Ты обеспечиваешь няню, которую можешь уволить. У меня нет ничего своего. Ни работы. Ни образования. Ни жилья. Если ты исчезнешь — мы на улице.
— Я не исчезну! Я же люблю вас!
— Любишь? — она сделала шаг к нему. — Любишь, поэтому оставил меня одну с новорождённым и двухлетней дочерью? Любишь, поэтому твоя первая мысль, когда мама выгнала меня — «как ты могла её довести»? Это не любовь, Егор. Это удобство.
Он отступил, лицо его покраснело.
— Я делаю всё, что могу! У меня есть обязательства!
— И у тебя теперь есть ещё двое детей! И они — твои самые главные обязательства! — её голос окреп. — Я не прошу тебя разводиться. Я не прошу тебя жениться. Я требую гарантий для своих детей. И для себя, как их матери. Алименты по закону. И помощь, чтобы я могла получить профессию. Курсы, на которые у меня нет денег и времени. И первоначальный взнос на крошечную, свою квартиру. Не сейчас. Через год-два. Но это должно быть оформлено юридически.
Он смотрел на неё, как на незнакомку. Его покорная, вечно ждущая Катя исчезла.
— Ты шантажируешь меня? — тихо спросил он.
— Да, — честно ответила она. — Если ты откажешься, я подам в суд. И тогда твоя жена, твои партнёры, все — узнают всё. Я вытащу тебя на свет, Егор. Мне уже нечего терять.
Он молчал, сжав кулаки. Потом раздавил сигарету в пепельнице, которую сам же принёс когда-то.
— Ты стала жестокой.
— Нет. Я стала матерью. Которая борется за своих детей. Выбирай: тихо и по-человечески, с договором и расписанием. Или громко, через суд, с испорченной репутацией.
Он знал, что она не блефует. В её глазах горел холодный, незнакомый ему огонь. Огонь выживания.
— Хорошо, — прохрипел он. — Договор. Алименты. Курсы... подумаем. Но квартира... это перебор.
— Без квартиры — никакого договора. Только суд. — Она не отступала.
Он заломил руки, прошелся по комнате. Боролся с собой. Гордостью. Страхом. Расчётом.
— Ладно. Через год. При условии, что ты не будешь лезть в мою жизнь. Никаких звонков жене. Никаких сцен.
— Мне не нужна твоя жизнь, Егор. Мне нужна жизнь моих детей.
Он кивнул, поймал её взгляд. В нём была злость, обида, и... странное уважение.
— Договорились. Я поручу юристу подготовить бумаги.
— И я найду своего, чтобы проверить.
Он усмехнулся беззвучно.
— Кто бы мог подумать... Всё, я поехал. Дела.
— Пока, — сказала она, не спрашивая, куда и к кому.
Он ушёл. Она подошла к окну, наблюдая, как его машина скрывается в потоке. Миша на руках завозился, заплакал. Она начала его качать.
— Всё, сынок. Всё, родной. Мама всё устроит. Мы справимся.
В комнате вышла Аня, таща огромную игрушку.
— Мама, папа опять уехал?
— Да, зайка. Но он будет помогать нам. И мы с тобой и Мишей будем жить в своём доме. Маленьком, но своём.
— А бабушка будет приходить?
— Буду, — раздался голос из прихожей. Галина Степановна стояла там, сняв пальто. Видимо, подслушивала у двери. — Буду приходить и помогать. Пока не найдешь дуру помоложе себя, Катька.
В её голосе не было злости. Была усталая, горькая нежность. Катя кивнула, не в силах говорить от нахлынувших слёз. Это не было примирением. Это было перемирие. На почве общей войны за выживание её детей.
Первое число каждого месяца стало маленьким, горьким праздником. На карту приходили алименты. Не подарок, не помощь — отступные. Катя проверяла счёт, и каждый раз внутри холодело: «Вот цена твоего молчания, Кать. Цена твоего удобства».
Егор, верный договору, прислал ссылку на курсы графического дизайна. Он позвонил тогда, голос в трубке был ровным, деловым.
— Посмотри. Говорят, хорошая программа. Можно в своём темпе.
— Спасибо, — ответила она, и это «спасибо» давило на грудь камнем.
— Дети как?
— Хорошо. Аня в сад просится.
— Дай знать, что нужно для сада. Оформлю.
— Хорошо.
Он выполнял условия. Точно, без души. Как робот. Иногда приезжал, поиграет с Аней на ковре, подержит на руках Мишу, который уже начинал узнавать его и гу-гу делать. Сидел ровно час. Потом вставал, отряхивал брюки от невидимой пыли.
— Мне пора. Будьте здоровы.
— Пока, папа, — говорила Аня, уже без прежней восторженной цепкости. Она привыкала, что папа — это визит, как визит врача или сантехника.
Мать, Галина Степановна, забирала Аню по субботам. Приезжала, хмурая, брала внучку за руку.
— Давай, дай матери разгрестись. И сама выспись, а то на покойника похожа.
Это были её слова заботы. Жёсткие, неуклюжие, но это был тыл. Единственный.
Ночью, когда в квартире повисала густая, сонная тишина, Катя садилась за ноутбук. На экране — уроки, бесконечные сетки, кривые и цвета. Глаза слипались, спина ныла. Иногда Миша просыпался, и она вставала, качала его одной рукой, а другой пыталась уловить смысл в мелькающих пикселях. «Зачем? — шептал измученный внутренний голос. — Засни лучше». Но другой, новый, хриплый и упрямый, отвечал: «Чтобы никогда больше не сказать "спасибо" за алименты».
И вот он пришёл, день сдачи первого проекта. Простая визитка для маленького цветочного магазина. Она отправила файл, и час сидела, тупо уставившись в экран ожидания. Потом — звук уведомления. «Принято. Перевод по реквизитам».
Три тысячи рублей. Стоимость одного ужина Егора в ресторане. Для неё — цифра, от которой перехватило дыхание.
Она перевела взгляд на свой логотип, открытый в соседнем окне. Скромный, с тюльпанчиком, немного кривоватый. И вдруг поняла: он не кривой. Он — живой. Потому что она его сделала. От идеи до точки. Никто не одобрял, не критиковал, не платил за него заранее. Он просто родился. Как Миша. Как её новая, непонятная еще сила.
Она встала, подошла к окну. В тёмном стекле отразилось её лицо — тени под глазами, простывший хвостик, никакого макияжа. Но глаза... В них не было прежней заискивающей тоски. Была усталость. И за этой усталостью — стержень. Твёрдый, как сталь.
«Это мои деньги, — подумала она, и мысль прозвучала как клятва. — Мои. Не плата за моё тело или молчание. Не подачка. Мои».
Она сделала глоток холодного чая, и вкус был горьким и ясным. Как правда.
В соседней комнате тихо посапывали двое детей. Её дети. И она больше не «вечная любовница», привязанная к чужому мужчине милостыней и обещаниями.
Она — мать. Которая только что заработала свои первые три тысячи. И которая теперь знает дорогу. Долгую, трудную, но свою. И с этой дороги её уже никто не свергнет
Начало истории выше
Понравился рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Читайте ещё наши истории
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)