– Марин, я так устал сегодня.
Виктор бросил куртку на кресло и прошёл мимо меня к дивану. Даже не поцеловал. Даже не спросил, как мой день. Просто лёг, вытянул ноги и взял пульт.
Три месяца так. Каждый вечер. Девяносто дней подряд.
Я стояла у плиты. Борщ кипел. После восьми часов на ногах в магазине хотелось одного — сесть. Ноги гудели. Спина ныла. Но кто приготовит ужин? Кто уберёт квартиру? Кто постирает его рубашки на завтра?
Виктор нашёл какой-то сериал и прибавил звук. Я услышала знакомую мелодию заставки. Он смотрел это уже третью неделю.
– Что на работе? – спросила я, помешивая.
– Да ничего особенного. Отчёты. Совещание. Начальник опять наезжал.
Он говорил это, не отрывая глаз от экрана. Я смотрела на его затылок с залысинами и думала: пять лет вместе. Пять лет я верила каждому слову.
В октябре Виктор пришёл мрачный. Сел на кухне, закурил прямо в квартире — чего раньше не делал. Сказал — сокращение. Отдел закрыли. Весь отдел, двенадцать человек. Он подал на биржу труда, ищет новое место. Мол, в его возрасте непросто, пятьдесят три года — это уже не тридцать. Но он справится.
Я обняла его тогда. Сказала — ничего, проживём. У меня же есть работа. Пятьдесят восемь тысяч — не много, но на двоих хватит. Главное — вместе.
Хватило на месяц.
На второй месяц я залезла в кредитку. Сначала на продукты. Потом на коммуналку. Потом на его сигареты — он не хотел бросать, говорил, что это единственная радость в тяжёлое время. На третий месяц взяла подработку по выходным — мыла полы в офисном центре с семи до одиннадцати утра.
Виктор каждое утро надевал рубашку, брал портфель и уходил «искать работу». Возвращался к семи, падал на диван и жаловался на усталость.
– Ты хоть куда-нибудь ходил сегодня? – я поставила перед ним тарелку.
– Конечно. Два собеседования. Одно в районе метро, другое за городом. Обещали перезвонить.
Но не все мужья так благородны с деньгами: Тесть попрекал меня тем, что «дал денег на свадьбу» 10 лет назад. Я пересчитал ту сумму с
Он ел мой борщ и смотрел свой сериал. А я считала в голове: за три месяца я потратила на его содержание восемьдесят семь тысяч рублей. Еда — сорок тысяч. Коммуналка — пятнадцать. Его сигареты — девять тысяч. Его пиво по выходным — четыре. Крем для бритья, шампунь, носки — ещё пять. Бензин на машину, которая стояла у подъезда без дела — четырнадцать.
Восемьдесят семь тысяч. И ни одного перезвона с работы.
Ночью я лежала и смотрела в потолок. Виктор храпел рядом. Его телефон лежал на тумбочке экраном вниз. Он всегда теперь так клал — экраном вниз. И когда звонил кто-то, выходил на балкон.
Раньше не замечала. А теперь заметила.
***
Люда выслушала меня молча. Мы сидели в её кухне, чай остывал в чашках, и я говорила — сбивчиво, путано, сама не понимая, зачем пришла.
– Три месяца без зарплаты, – повторила она. – И ты одна тянешь?
– Ну да. Он же ищет. В его возрасте непросто.
– Ищет. – Люда отпила чай и посмотрела на меня поверх чашки. – А ты видела, как он ищет?
Я не ответила. Потому что нет. Не видела. Ни разу.
– Он показывал тебе резюме? Вакансии? Отклики?
– Нет. Но он рассказывает про собеседования.
– Рассказывает. – Люда поставила чашку. – Слушай, у меня осталась камера после ремонта. Маленькая такая, незаметная. Ставила, чтобы строителей контролировать. Работает от батарейки, пишет на карту памяти.
– И что?
– Поставь дома. На день. Посмотришь, чем он занимается, пока тебя нет.
Кстати, совместное жилье — отдельная история: "Давай я буду жить у тебя — зачем платить за две квартиры" — предложил ухажёр на третьем с
Я замотала головой. Это же слежка. Это же недоверие. Это же предательство. Пять лет вместе — и я буду шпионить за человеком, с которым сплю в одной постели?
– Марин, – Люда взяла меня за руку. Её пальцы были тёплыми, а мои — ледяными. – Восемьдесят семь тысяч. Ты имеешь право знать.
Домой я шла с камерой в сумке. Маленькая чёрная коробочка размером с зажигалку. Весила почти ничего. А в груди — тяжесть, будто камень проглотила.
Виктор лежал на диване. Сериал. Пульт в руке. Пустая бутылка пива на полу. Вторая — на столике рядом.
– Привет, – сказал он, не поворачиваясь. – Что на ужин?
Я пошла на кухню. Руки тряслись, когда резала картошку. Камера лежала в сумке. Я так и не решилась.
Той ночью он опять храпел. А я лежала и думала: что я делаю? Зачем мне это? Может, он правда ищет? Может, ему правда тяжело?
Следующим утром Виктор встал в семь. Надел рубашку — голубую, мою любимую. Взял портфель.
– Сегодня важное собеседование, – сказал он, целуя меня в щёку. – Может, получится. Там хорошая зарплата, почти как раньше.
– Удачи.
– Спасибо, родная. Ты у меня самая лучшая.
Дверь закрылась. Я подождала пять минут. Сердце билось в горле. Потом достала камеру.
Поставила на полку в гостиной, за книгами. Сдвинула томик Донцовой — он не читал, не заметит. Объектив смотрел на диван. Индикатор мигнул зелёным.
На работу я опоздала на двадцать минут. Начальница посмотрела недовольно, но ничего не сказала.
***
Весь день я не могла сосредоточиться. Пробивала товар на кассе и думала о камере. О Викторе. О том, что увижу вечером.
Покупательница протянула карту, я пробила не тот товар. Пришлось отменять, вызывать старшего кассира. Она смотрела на меня, как на идиотку.
Может, он правда уходит? Может, весь день ходит по собеседованиям? Может, я зря подозреваю хорошего человека?
В шесть я отпросилась раньше. Сказала — голова болит. Начальница скривилась, но отпустила. Сердце колотилось, пока ехала в автобусе. Руки вспотели, пока поднималась по лестнице.
Виктор открыл дверь. Он был в домашних штанах и футболке. Волосы растрёпаны, на щеке — след от подушки.
– О, ты рано! – он улыбнулся и потянулся поцеловать меня. – Я как раз прилёг отдохнуть. Тяжёлый день был, много ходил.
– Собеседование как?
– Обещали перезвонить. Вроде понравился им. Но там конкурс большой, человек двадцать на место.
Он вернулся к дивану. На экране — пауза сериала. Я прошла в комнату. Камера стояла на месте, за книгами. Индикатор не горел — значит, записала всё и выключилась, как Люда объясняла.
Ночью, когда Виктор уснул, я взяла камеру в ванную. Закрыла дверь на защёлку. Подключила к телефону через шнур.
Запись началась в семь тридцать две. Виктор в рубашке и с портфелем выходит за дверь. Камера фиксирует пустую комнату.
Семь тридцать восемь. Дверь открывается. Виктор входит обратно. Снимает рубашку, бросает на кресло. Стягивает брюки. Бросает портфель в угол — тот падает, из него ничего не выпадает. Пустой. Ложится на диван в трусах и майке.
Семь сорок пять. Включает телевизор. Находит сериал.
Восемь ноль три. Встаёт. Идёт на кухню. Возвращается с тарелкой яичницы и куском хлеба.
Восемь тридцать. Допивает пиво из вчерашней бутылки.
Девять. Десять. Одиннадцать. Двенадцать.
Он лежал. Смотрел сериалы. Ел. Спал. Просыпался. Снова смотрел. Ходил в туалет. Возвращался на диван.
В час дня он позвонил кому-то. Я прибавила звук до максимума.
– Да не, мать, всё нормально. Работу ищу, ходил сегодня на собеседование. Марина? Она вкалывает, ага. Ну а что делать, я же мужик, мне труднее устроиться. Возраст, сама понимаешь. Она понимает, не давит. Хорошая баба, терпеливая.
В пять он встал. Принял душ. Побрился. Надел рубашку. Взял портфель. Посмотрел на себя в зеркало в прихожей. Вышел.
В семнадцать пятьдесят восемь вернулся. С выражением усталости на лице.
Я сидела на краю ванны и смотрела на экран телефона. Руки не тряслись. Было пусто. Как будто что-то внутри умерло.
Три месяца. Девяносто дней. Он выходил за дверь, ждал шесть минут на лестнице или во дворе и возвращался. А вечером рассказывал про собеседования, про начальников, про толпы конкурентов, про усталость от хождения по городу.
Четыре сезона какого-то турецкого сериала. Я посчитала по эпизодам на экране — он переключал серии. Четыре сезона за три месяца. Пока я стояла на кассе восемь часов. Пока брала подработки по выходным. Пока залезала в кредитку.
На следующий день я записала ещё. И на следующий. Три дня подряд — одно и то же. Вышел. Вернулся через шесть минут. Диван. Телевизор. Холодильник. Диван. Телефон матери. Диван. Душ. Одеться. Выйти. Вернуться «уставшим».
В пятницу вечером он сказал:
– Слушай, Марин, можешь занять тысяч пять до понедельника? Костя день рождения отмечает, неудобно без подарка идти.
Я смотрела на него. На его лицо, которое пять лет целовала. На его глаза, которые пять лет смотрели в мои. На его рот, который три месяца мне врал. Каждый день. По вечерам. За ужином.
– Конечно, – сказала я. Голос не дрогнул. – Дам завтра утром.
***
В субботу утром Виктор встал рано. Надел рубашку — не голубую, другую, праздничную.
– К Косте поеду, – сказал он. – Вернусь поздно, не жди. Может, там заночую, если выпьем много.
Я кивнула. Дала ему пять тысяч. Он поцеловал меня в лоб.
– Ты лучшая.
Дверь закрылась. Я подождала. Пять минут. Десять. Пятнадцать.
Выглянула в окно. Его машина уехала со двора.
Он не вернулся. Значит, действительно поехал к Косте.
Я взяла телефон и позвонила слесарю из объявления на подъезде.
Через два часа в моей двери стоял новый замок. Блестящий, серебристый. Три ключа — все у меня в кармане.
Потом я собрала его вещи. Это заняло сорок минут. Две сумки. Рубашки — семь штук. Штаны — четыре пары. Носки, трусы, майки. Зимняя куртка. Ботинки. Кроссовки. Портфель с пустыми бумагами. Зарядка от телефона. Бритва. Пена для бритья.
Вынесла на лестничную площадку. Поставила у двери.
Вернулась в квартиру. Села на диван. На тот самый диван, где он провёл три месяца. Включила телевизор. Нашла тот сериал, который он смотрел. Турецкий, про любовь и предательство.
В одиннадцать вечера в дверь позвонили.
Я не открыла.
Звонок. Стук. Снова звонок. Длинный, требовательный.
– Марина! Марин, открой! Что за шутки?
Я сидела на диване и смотрела в экран. Герои сериала ссорились на турецком.
– Марина! Тут мои вещи на полу! Ты что, с ума сошла? Это не смешно!
Я взяла телефон. Открыла видео. Отправила ему. Без слов. Просто запись с камеры. Первый день — десять часов на диване.
Стук прекратился.
Минута. Две. Пять.
Я представляла, как он смотрит. Как видит себя — в трусах, с яичницей, с пультом в руке. Как слышит свой разговор с матерью.
Звонок в дверь — длинный, злой, не прекращающийся.
– Ты следила за мной?! Ты шпионила?! Ты ставила камеру в нашем доме?! Это вообще законно?!
Я подошла к двери. Не открыла. Прислонилась спиной. Сказала спокойно:
– Три месяца. Ты врал мне три месяца. Каждый день. Глядя в глаза.
– Я собирался сказать! Просто момент искал! Ты бы не поняла сразу!
– Восемьдесят семь тысяч рублей, Виктор. Я потратила на тебя восемьдесят семь тысяч. Пока ты лежал на диване и смотрел сериалы.
– Я был в депрессии! Ты не понимаешь, каково это — потерять работу в моём возрасте!
– Ты звонил матери и говорил, что я «хорошая баба, терпеливая». Что я «вкалываю». Ты смеялся.
Тишина за дверью. Долгая.
Потом — удар. Кулаком. Дверь вздрогнула.
– Открой! Это и мой дом тоже! Я тут пять лет живу!
– Квартира моя. Оформлена на меня. Ты не прописан. Твои вещи на площадке. Забирай.
Ещё удар. Ещё. Сосед сверху открыл дверь — я услышала скрип.
– Что тут происходит? – мужской голос.
– Не ваше дело! – крикнул Виктор.
– Я в полицию позвоню, – сказал сосед.
Виктор затих. Потом:
– Марина. Открой. Давай поговорим нормально. Я всё объясню.
– Ты три месяца объяснял. Хватит.
– Я был в депрессии!
– Депрессия — это не враньё каждый вечер за ужином. Депрессия — это не смех по телефону с матерью. Депрессия — это не четыре сезона сериала, пока я мою полы по выходным.
Тишина.
– Стерва, – сказал он тихо. Но я услышала.
Через полчаса услышала, как он волочёт сумки по лестнице. Матерился на каждом пролёте. Внизу хлопнула подъездная дверь.
Я стояла в коридоре. Прислонилась к стене. Тихо было. Так тихо, как не было три месяца.
Руки дрожали. Но не от страха. От чего-то другого. От того, что наконец сделала.
Пять лет. Пять лет я верила, терпела, тянула. А он три месяца лежал на моём диване, ел мою еду, тратил мои деньги и врал мне в лицо. Каждый вечер. С улыбкой.
Легла на диван. На его место. Закрыла глаза.
Впервые за три месяца — не было тяжести в груди.
***
Прошёл месяц.
Виктор живёт у матери. Его мать позвонила мне один раз — сказала, что я «бессердечная» и «выгнала человека на улицу без объяснений в мороз».
Без объяснений. Три месяца вранья — это, видимо, не объяснение.
Виктор пишет иногда. Гадости в основном. Что я «больная». Что «следить за человеком — это уголовка, статья». Что он «подаст в суд на вторжение в частную жизнь».
Не подал.
Зато рассказывает всем знакомым, какая я стерва. Выгнала мужика без работы. Не поддержала в трудную минуту. Не поняла, что такое депрессия. Бросила после пяти лет.
А я сплю спокойно. Первый раз за три месяца — спокойно.
Кредитку закрыла. Подработку бросила. Выходные теперь мои.
Подруга говорит — правильно сделала. Мама молчит, но я вижу по глазам — одобряет. Сестра сказала — можно было хотя бы поговорить, пять лет всё-таки, не чужие люди.
Может, и можно было.
А может, три месяца вранья в глаза каждый вечер — это и был разговор. Только односторонний.
Перегнула я тогда? Или правильно сделала?
Редакция рекомендует: