– За семью! За Юлечку мою, за внука Лёшеньку, за зятя, которому я, между прочим, свадьбу оплатил!
Виктор Семёнович поднял рюмку. Восемнадцать человек за столом подняли свои. Я тоже поднял. Чокнулись. Выпили. Тёща улыбалась — юбилей, шестьдесят лет, праздник.
Десять лет. Десять лет я слышу эту фразу. На каждом дне рождения. На каждом Новом году. На каждом майском шашлыке. «Я вам свадьбу оплатил». Как будто это титр в начале фильма — обязательный, несменяемый.
Мы с Юлей расписались в августе шестнадцатого. Мне было двадцать шесть, ей — двадцать четыре. Свадьбу хотели небольшую — человек на шестьдесят, ресторан, без тамады, без конкурсов. Просто стол, музыка, танцы.
Свадьба обошлась в шестьсот двадцать тысяч. Ресторан — двести восемьдесят. Платье Юли — сорок пять. Кольца — тридцать восемь. Фотограф, оформление зала, букеты, транспорт, костюм — остальное. Я веду сметы по профессии — каждую цифру помню до рубля.
Виктор Семёнович дал сто пятьдесят тысяч. Перед свадьбой, за неделю. Белый конверт, плотный, перетянутый резинкой. Положил на стол в кухне, стукнул ладонью.
– Вот. На свадьбу. От нас с матерью.
Я взял. Поблагодарил. Крепко пожал ему руку. Он кивнул — довольный, тяжёлый, с закатанными рукавами на рубашке. Бывший начальник цеха. Привык давать и привык, чтобы за это были должны.
Сто пятьдесят из шестисот двадцати. Менее четверти. Остальные четыреста семьдесят — наши с Юлей. Мои накопления, Юлины, небольшой кредит на тридцать тысяч, который я закрыл через два месяца.
Но в голове Виктора Семёновича — он оплатил свадьбу. Всю. Целиком. Один.
Первый раз он сказал это через год. Мы приехали к ним на дачу. Забор покосился, калитка не закрывалась. Я предложил помочь — поправить столбы, подтянуть петли. Тесть посмотрел на меня как на должника.
– Ну ещё бы. Я вам свадьбу оплатил, а ты забор на даче не можешь починить?
Я подумал — ослышался. Юля стояла рядом, нарезала помидоры. Посмотрела на отца, потом на меня. Покачала головой — еле заметно.
– Не обращай внимания, — сказала она вечером. — Он так говорит. Не со зла.
Но история повторялась, и обещания так и оставались обещаниями: Сожитель (50 лет) обещал жениться "когда накопим на свадьбу". За 3 года накопил на все, кр
Не со зла. Ладно.
Второй раз — на Новый год. Застолье у тестя. Двенадцать человек — родня, соседи. Тесть поднял бокал.
– За зятя! Хороший мужик, только неблагодарный. Я ему свадьбу сделал — он забыл уже!
Смех за столом. Не злой — привычный. Все знали эту шутку Виктора Семёновича. Как знали, что он чай пьёт только с блюдца и что телевизор смотрит без звука — читает бегущую строку.
Третий раз. Четвёртый. Пятый. Десятый. Я считал. Сметчик — привычка. За первые три года — одиннадцать раз. Потом перестал записывать. Просто знал: каждый праздник. Без исключений.
На дне рождения Лёши — сыну исполнилось пять — тесть сказал:
– Дед внуку лучший подарок сделал — свадьбу родителям оплатил! Без меня Лёшки бы не было!
Лёша сидел в бумажной короне и ел торт. Не понял. Но запомнил слово «оплатил». Через неделю спросил:
– Пап, а дедушка правда за нашу свадьбу заплатил?
Я присел перед ним. Посмотрел в глаза.
– Дедушка помог. Но свадьбу мы с мамой оплатили сами. Дедушка дал часть.
– А почему он говорит, что всю?
Хороший вопрос. Мне было нечего ответить.
Юля говорила с отцом. Трижды. Я слышал один разговор — на кухне, после очередного застолья.
– Пап, хватит про свадьбу. Рома обижается.
Знакомая ситуация — когда отец выбирает, на чью свадьбу прийти: Отец не пришёл на мою свадьбу — "работа". На свадьбу брата прилетел из другой страны
– А что — правду нельзя? Я дал деньги — имею право напомнить.
– Ты дал сто пятьдесят. Мы заплатили четыреста семьдесят.
– Без моих ста пятидесяти ты бы в загсе расписалась и в столовке отметила.
Юля замолчала. Вышла. Я стоял в коридоре и слышал, как тесть допил чай и включил телевизор.
Я попробовал один раз сам. После дня рождения Лёши — того самого, где тесть сказал про «лучший подарок». Дождался, пока гости разъедутся. Тёща мыла посуду. Юля укладывала Лёшу. Мы с тестем остались на кухне.
– Виктор Семёнович, — я говорил тихо, — вы дали сто пятьдесят из шестисот двадцати. Я благодарен. Но, пожалуйста, перестаньте говорить, что вы оплатили свадьбу. Это неправда.
Он поставил чашку. Посмотрел на меня. Массивные руки на столе, закатанные рукава, красное лицо.
– Без моих денег ты бы ничего не потянул.
– Потянул бы. Мы бы взяли кредит побольше. Или сделали скромнее. Ваши деньги помогли — я не спорю. Но вы не оплатили свадьбу.
– Я тебе дочь отдал. И деньги дал. А ты мне указываешь, что говорить?
– Я прошу.
– Не нравится — не слушай. А я буду говорить, что хочу. В моём доме.
Он стукнул ладонью по столу. Не сильно — привычка. Чашка звякнула о блюдце.
Я встал. Вышел. Сел в машину. Сжал руль. Пальцы побелели на костяшках. Тихий голос — тише обычного. Я не повышаю голос, когда злюсь. Я затихаю.
Юля вышла через десять минут. Лёша спал дома — тёща присмотрит.
– Поговорил?
– Поговорил.
– И?
– Бесполезно.
Она села рядом. Мы сидели в машине у родительского дома. Свет в кухне горел — тесть пил чай и смотрел телевизор без звука. Тёща мыла посуду. Всё как всегда.
– Я больше не могу, Рома, — сказала Юля. — Десять лет. Каждый праздник. Мне стыдно перед тобой. И перед Лёшей — он уже запоминает.
Я кивнул. Завёл машину. Поехали домой.
Ночью я лежал и считал. Привычка сметчика. Сто пятьдесят тысяч, две тысячи шестнадцатый год. Инфляция за десять лет — по данным Росстата. Я открыл телефон, нашёл калькулятор инфляции. Ввёл цифры.
Двести шестьдесят восемь тысяч четыреста двенадцать рублей. Столько стоили бы сегодня те сто пятьдесят тысяч шестнадцатого года.
Я округлил до двухсот восьмидесяти. С процентами. С благодарностью.
Юбилей тёщи — двадцать третье марта. Шестьдесят лет. Тамара Петровна — тихая, добрая, всю жизнь рядом с Виктором Семёновичем. Готовила три дня: холодец, пирожки, салаты, запечённая утка. Стол на восемнадцать человек.
Я приехал с деньгами. Белый конверт — такой же, какой тесть вручил мне десять лет назад. Плотный. Перетянутый резинкой. Лежал во внутреннем кармане пиджака.
Юля не знала. Я не сказал ей. Знал — она попросит не делать. И, может, она была бы права. Но я решил.
Сели за стол. Тосты. За именинницу. За здоровье. За семью. Тёща улыбалась, принимала цветы, благодарила. Лёша ел пирожки и болтал с двоюродным братом.
Третий тост — тесть. Он встал, как всегда, массивный, с закатанными рукавами. Рюмка в руке. Голос — густой, командирский, привычный к тому, что слушают.
– За мою Тамарочку! Лучшая жена, лучшая мать! И за нашу семью — за Юлечку, за Лёшеньку, за зятя моего!
Пауза. Я знал, что будет дальше. Как знал порядок тостов на каждом празднике за десять лет.
– Зять у меня, конечно, мужик неплохой. Но неблагодарный! Десять лет назад я ему свадьбу оплатил — а он ни разу спасибо не сказал!
Смех. Привычный, застольный. Дядя Гена хлопнул меня по плечу. Соседка Валентина Николаевна покачала головой с улыбкой.
Тесть не закончил. Обычно на этом останавливался. Но сегодня — юбилей, праздник, восемнадцать человек, рюмка не первая.
– Без моих денег Юля бы за тебя не вышла. Кто на нищете женится?
Тишина. Не полная — кто-то звякнул вилкой, кто-то кашлянул. Но смех прекратился.
Юля побледнела. Лёша перестал жевать. Тёща опустила глаза.
Кто на нищете женится. При моём сыне. При восемнадцати людях. На юбилее тёщи, которая ни в чём не виновата.
Я сжал ручку в кулаке — под столом, привычка. Сжал и отпустил.
Встал.
Тихо. Я всегда говорю тихо, когда всё решил.
– Виктор Семёнович.
Он смотрел на меня. Рюмка в руке. Ждал — может, тост в ответ. Может, «спасибо». Может, шутку.
Я достал из кармана конверт. Белый. Плотный. Перетянутый резинкой. Положил на стол перед ним.
– Здесь двести восемьдесят тысяч рублей.
Тишина стала полной. Восемнадцать человек смотрели на конверт.
– Ваши сто пятьдесят тысяч, которые вы дали нам на свадьбу в шестнадцатом году, пересчитанные с учётом инфляции за десять лет. По данным Росстата. С процентами. Я сметчик — считать умею.
Тесть опустил рюмку. Медленно, как будто она стала тяжёлой.
– Свадьба стоила шестьсот двадцать тысяч. Вы дали сто пятьдесят. Менее четверти. Остальные четыреста семьдесят — наши с Юлей. Мы вам благодарны за помощь. Были благодарны. Десять лет назад.
Я сделал паузу. Посмотрел на Лёшу. Он смотрел на меня — не испуганно, а серьёзно. Восемь лет. Он уже всё понимал.
– Десять лет вы говорите, что оплатили нашу свадьбу. При родне. При друзьях. При моём сыне. Сегодня вы сказали, что без ваших денег Юля бы за меня не вышла. При восемнадцати людях. На юбилее вашей жены.
Тёща прижала салфетку к губам.
– Вот ваши деньги. С инфляцией. С процентами. Мы в расчёте, Виктор Семёнович. И я прошу вас — больше никогда. Ни на праздниках. Ни при Лёше. Никогда.
Я положил ладонь на конверт. Подвинул к нему. Сел.
За столом было тихо. Утка стыла в блюде. Холодец дрожал от чьего-то локтя на краю стола.
Виктор Семёнович смотрел на конверт. Потом на меня. Потом снова на конверт. Лицо — красное, потом бурое, потом серое. Я видел, как работают желваки под кожей.
– Ты, — он начал. Голос сел. — Ты мне деньги при людях? На Тамарином юбилее?
– Вы мне — «нищету» при людях. На Тамарином юбилее.
Он открыл рот. Закрыл. Стукнул ладонью по столу — привычка. Рюмка подпрыгнула. Тёща вздрогнула.
– Забери, — он двинул конверт обратно. — Забери свои деньги. Не нужны.
– Нет, Виктор Семёнович. Возьмите. Чтобы у вас больше не было повода.
Он встал. Стул отъехал. Вышел из кухни. Дверь в комнату закрылась. Потом — звук телевизора. Без звука — как всегда. Только картинка.
Восемнадцать человек молчали. Тёща плакала — тихо, не поднимая глаз. Юля сидела бледная, сжимая салфетку.
Дядя Гена кашлянул:
– Ну, за именинницу?
Кто-то потянулся к бутылке. Зазвенели вилки. Жизнь стола медленно возвращалась — как кровь в отлежавшую руку.
Юля не смотрела на меня. Двадцать минут. Потом встала, ушла на кухню. Я пошёл за ней.
Она стояла у раковины. Спиной. Плечи ровные, но руки — на краю мойки, побелевшие.
– Зачем при всех? — не обернулась.
– Он при всех говорит — десять лет. Я при всех ответил — один раз.
– На мамином юбилее, Рома. Мама ни в чём не виновата.
Это было правдой. Тамара Петровна не виновата. Она шестьдесят лет прожила с человеком, который стучит ладонью по столу. Она готовила утку три часа. А я испортил ей праздник.
– Юль, я не мог больше. Он сказал «нищета». При Лёше.
Она обернулась. Глаза — красные, сухие.
– Мог. Ты мог вернуть ему деньги завтра. Без гостей. Без конверта на столе. Но ты хотел, чтобы видели.
Да. Хотел. Потому что десять лет видели, как он попрекает. И молчали. Все. И я — тоже.
Я вышел на улицу. Март, мокрый снег, серое небо. Встал у машины. Провёл пальцем по капоту. Мокрый.
Лёша вышел через пять минут. В куртке нараспашку. Встал рядом.
– Пап, а ты правда деду деньги вернул?
– Правда.
– Он теперь не будет говорить про свадьбу?
– Не знаю, Лёш.
– Я думаю, не будет.
Он постоял рядом. Потом пошёл обратно в дом — замёрз.
Я остался. Стоял и думал: Юля права. Мог завтра. Тихо. Один на один. Без восемнадцати свидетелей. Без тёщиных слёз.
Но завтра — это снова тихо. Снова «не обращай внимания». Снова он при всех, а я — потом, шёпотом, в коридоре. Десять лет шёпотом. Хватит.
Или не хватит. Может, шёпотом — правильнее.
Прошло два месяца. Тесть не звонит. Конверт не взял — Тамара Петровна вернула через Юлю. Пришла к нам в среду, тихая, с пирожками. Положила конверт на стол.
– Ромочка, нам не нужны деньги. Витя погорячился тогда. Но и ты погорячился.
– Тамара Петровна, я десять лет терпел.
– Я знаю. Но на моём юбилее, Рома. На моём.
Она ушла. Пирожки остались. Конверт остался. Двести восемьдесят тысяч лежат в ящике стола.
К тёще я езжу по воскресеньям. Один — Юля пока не хочет вместе. Тесть уходит «в гараж», когда я приезжаю. Тамара Петровна накрывает стол на двоих — мне и Лёше. Мы едим пирожки, Лёша рассказывает про школу, тёща улыбается. Стул тестя — пустой. Рубашка с закатанными рукавами — на вешалке в прихожей, он в гараже, в рабочей куртке.
Юля сказала на прошлой неделе:
– Папа маме говорит: «Я ему деньги дал, а он мне конверт швырнул». Не «свадьбу оплатил». Просто «деньги дал». Первый раз за десять лет — без слова «свадьба».
Может, подействовало. Может, нет. Может, он просто сменил формулировку. Но слово «нищета» больше не звучало. И «оплатил» — тоже.
Конверт лежит в ящике. Я не выбрасываю. Иногда открываю, смотрю на купюры. Двести восемьдесят тысяч. Десять лет инфляции. Тридцать попрёков. Один конверт.
Тёща до сих пор обижена. Тесть молчит. Юля говорит: «По сути — ты прав. По форме — нет».
По форме. Может быть. На мамином юбилее — это перебор. Тёща готовила утку три часа. А я положил конверт рядом с холодцом.
Но «без моих денег Юля бы за тебя не вышла» — при восемнадцати людях, при моём сыне — это тоже перебор. Десять лет перебора.
Перегнул я, вернув деньги при гостях? Или после десяти лет попрёков — имел право рассчитаться?
Лучшее из лучшего: