– Я мужик. Я не буду мыть полы.
Геннадий сказал это спокойно. Даже не поднял глаз от телевизора. А я стояла в дверях с ведром в руках. Двенадцать часов на ногах. Две смены подряд. Ноги гудели так, что хотелось сесть прямо на пол.
Три года мы жили вместе. Три года я слышала эту фразу.
– Гена, я просто прошу протереть в коридоре. Я сегодня в ночь ещё выхожу.
Он переключил канал.
– Найми уборщицу.
На какие деньги? Он не работал уже восемь месяцев. Уволился сам. Сказал — не его уровень. А мой уровень, значит, нормальный: утром на кассе в супермаркете, вечером — уборка в офисном центре. Тридцать пять тысяч плюс двадцать две. Минус коммуналка, минус еда, минус его сигареты.
Я поставила ведро. Взяла швабру. И начала мыть.
Он смотрел футбол. Пивной живот вываливался из-под майки. Три пустые бутылки стояли рядом с диваном. На полу — крошки от чипсов.
Я мыла вокруг его ног. Он даже не поднял их.
– Марин, принеси ещё пива из холодильника.
Я принесла. Потому что если не принесу — будет скандал. А сил на скандал не было.
В ту ночь я мыла полы в офисном центре до двух часов. Четыре этажа. Восемнадцать кабинетов. Три туалета. Когда вернулась домой, Геннадий спал. Бутылки так и стояли. Крошки так и лежали.
Я убрала. Легла в четыре. Встала в семь.
Подруга Света на работе сказала:
– Ты на себя посмотри. Синяки под глазами — как у панды.
– Устала просто.
– Ты пашешь за двоих. А он что делает?
Я промолчала. Потому что ответ был очевиден.
Ничего. Он не делал ничего.
***
Прошёл месяц. Сорок семь раз за этот месяц я просила его хоть что-то сделать по дому. Я считала. Сорок семь раз.
Вынести мусор — нет. Помыть за собой тарелку — нет. Протереть плиту — нет.
– Я мужик. Это женская работа.
Ему сорок семь лет. Здоровый мужик. Руки-ноги на месте. Но вынести пакет с мусором — ниже его достоинства.
В тот вечер я пришла с двух работ. Четырнадцать часов в сумме. Ноги не чувствовала. В глазах темнело. Открыла дверь — и запах. Кислый, тяжёлый.
Геннадий сидел на кухне. Перед ним — гора грязной посуды. Три дня копилась. Я не успевала.
– Есть хочу, – сказал он вместо "привет".
Но это была не единственная попытка золовки влезть в мои дела: «Отдайте нам вашу дачу — вам она не нужна»: заявила золовка. Мой ответ заставил её не разг
Я посмотрела на раковину. Ни одной чистой тарелки.
– Помой одну. Положу тебе.
– Марина, я целый день дома сидел. Устал.
Устал. Он устал сидеть дома.
Я взяла картошку из холодильника. Сырую. Положила в тарелку. Поставила перед ним.
– Что это?
– Ужин. Почисти — сваришь.
Он смотрел на меня секунд пять. Потом швырнул тарелку в раковину. Картошка полетела на пол.
– Ты офонарела?
Я молча собрала картошку. Помыла. Почистила. Сварила. Поставила перед ним.
А сама не ела. Аппетит пропал.
Он съел. Тарелку не помыл. Ушёл смотреть телевизор.
Я мыла посуду и плакала. Тихо, чтобы он не услышал. Слёзы капали в пену. Руки тряслись от усталости. За окном темнело. Завтра снова подъём в шесть.
Три года. Три года я так живу. Каждый день одно и то же. Работа — дом — готовка — уборка — сон. И снова. По кругу.
На следующий день позвонила мама.
– Как дела, дочь?
– Нормально.
– Геннадий работу нашёл?
– Ищет.
Врала. Он не искал. Он даже резюме не открывал. Зачем? Я же всё оплачиваю.
Мама сказала:
– Ты голос какой-то... Не заболела?
– Нет, мам. Просто устала.
Просто устала. Три года.
***
В субботу приехали его друзья. Петька с женой. Я узнала за два часа до их прихода.
– К нам гости. Накрой на стол.
Я только вернулась с утренней смены. Планировала поспать хоть пару часов.
– Гена, я не успею. Предупреждать надо.
– Ты хозяйка или кто?
Хозяйка. Которая работает на двух работах. Которая не спала нормально три месяца. Которая похудела на семь кило не от диеты, а от того, что некогда поесть.
Я накрыла на стол. Салат, жареная курица, картошка. Всё за два часа.
Гости пришли. Сели. Геннадий открыл пиво, разлил.
Петькина жена, Люда, посмотрела на меня:
– Марин, ты чего такая бледная?
– Работы много.
– А Гена что, не помогает?
Геннадий засмеялся. Громко, раскатисто.
Знакомо это чувство, когда муж видит в тебе только хозяйку: «Ты не женщина, а функция»: муж сказал это, когда я попросила выходной от готовки.
– Людк, я мужик. Мужик не у плиты стоит. Мужик — добытчик.
Я чуть не подавилась.
Добытчик. Восемь месяцев без работы. Ни копейки в дом. Добытчик пивных бутылок — это да.
– А чего не работаешь? – Петька спросил.
– Да там все вакансии — ерунда. Не моё.
Не его. Грузчиком — не его. Охранником — не его. Водителем — не его. Его — это лежать на диване и командовать.
Я встала.
– Пойду посуду помою.
Геннадий хмыкнул:
– Баба должна. Правильно?
Люда опустила глаза. Петька отвернулся.
Мне стало так горько. Так обидно.
Я мыла посуду и слышала, как они смеются в комнате. Геннадий рассказывал анекдоты. Душа компании. А я — обслуживающий персонал.
Когда гости ушли, он сказал:
– Отлично посидели. Молодец, Маринка.
Молодец. Как собачке.
– Гена, я так больше не могу.
– Чего?
– Я устала. Работаю за двоих. Дома всё на мне. Ты даже чашку за собой не помоешь.
Он посмотрел на меня. Долго, тяжело.
– Не нравится — дверь там.
Дверь там. Три года вместе. Квартира моя. Но дверь — там.
Я ушла в спальню. Легла. Не плакала. Слёзы кончились.
На следующий день позвонила его мать. Я услышала через стенку:
– Да, мам, нормально живём. Маринка готовит хорошо. Убирает. Нормальная баба.
Нормальная баба. Три года. Нормальная баба.
***
Через неделю я нашла швабру в мусорном ведре.
Мою швабру. Которую сама купила. На свои деньги.
– Гена, почему швабра в мусоре?
– Мешалась.
– Где?
– В коридоре. Я об неё споткнулся.
Я поставила швабру к стене. Вечером он снова её выбросил.
Что-то во мне щёлкнуло. Тихо. Но очень чётко.
Я забрала швабру из мусора. Зашла в его комнату — ту, которую он называл "своим кабинетом". Там стоял старый диван, компьютерный стол, пепельница с горой окурков. И бутылки. Семь штук.
Пол не мыт недели три. Я не заходила — не успевала. Он не мыл — принцип.
Я вышла. Закрыла дверь.
И не стала убирать.
Первую неделю он не заметил. Жил в своём "кабинете", выходил поесть и в туалет.
Вторую неделю начал жаловаться:
– Что-то пылью пахнет.
– Открой окно.
Третью неделю:
– Марин, ты мою комнату когда мыть будешь?
Я посмотрела на него. Спокойно.
– Я тебе три года говорила: убирай за собой. Ты говорил — мужицкое дело не мыть. Вот и не мой.
– Это что, шантаж?
– Это твоя комната. Ты мужик. Разберёшься.
Он хлопнул дверью. Ушёл к себе.
Я мыла остальную квартиру. Кухню, ванную, коридор, спальню. Его комнату — нет.
На тридцать второй день я услышала его крик.
– Марина!!!
Я зашла. И увидела.
Тараканы. Целая армия. Ползли по стене рядом с мусорным пакетом, который он так и не вынес. Три недели. Объедки, бутылки, окурки.
– Это... это что такое?!
– Тараканы.
– Откуда?!
Я показала на угол. Там стоял мусорный пакет. Три недели. Объедки, бутылки, окурки, какие-то обёртки. Рядом — липкое пятно от пролитого пива. Праздник для насекомых.
– Ты нарочно?!
Я посмотрела на него. На его красное лицо. На пивной живот. На комнату, в которой воняло помойкой.
– Я три года тебя просила. Сорок семь раз в месяц. Тысяча семьсот раз за три года. Ты сказал — мужицкое дело не мыть.
– Но тараканы!
– Убери.
– Я не буду! Это ты виновата!
Я развернулась и вышла.
Он орал весь вечер. Про то, какая я стерва. Про то, что это моя обязанность. Про то, что нормальные бабы так не делают.
Я сидела на кухне и пила чай. Спокойно. Впервые за три года — спокойно.
Он выбежал в коридор. Схватил свою куртку.
– Я к матери!
– Хорошо.
Дверь хлопнула.
Я встала. Подошла к его комнате. Закрыла дверь плотно. Подложила полотенце под щель — чтобы тараканы не расползлись.
И легла спать.
***
Прошло полтора месяца.
Геннадий съехал к матери на третий день. Приехал только за вещами — в маске, с пакетом для мусора.
Комнату я отмывала трое суток. Вызвала дезинсекцию — три тысячи восемьсот. Выбросила его диван — тараканы отложили яйца в обивке. Отмыла стены. Пол. Потолок.
Три дня на четвереньках с тряпкой.
Но это были другие три дня. Не те, что раньше. Потому что я мыла для себя. Не для него.
Света сказала:
– Ты молодец. Жёстко, но молодец.
Мама сказала:
– Марина, может, перегнула? До тараканов-то довела...
Его мать звонила. Кричала в трубку, какая я "змея" и "довела сыночку". Я послушала минуту и сбросила.
Геннадий иногда пишет. Просится обратно. Говорит — изменится. Научится.
Сорок семь лет. Научится.
Я не отвечаю.
Сплю теперь восемь часов. Работаю на одной работе — хватает. Квартира чистая. Тихо. Никто не командует. Никто не бросает грязные носки на пол. Никто не оставляет тарелки в раковине.
Иногда прихожу домой — и просто сижу в тишине. Пью чай. Смотрю в окно. Это такое странное чувство. Покой. Я забыла, как это.
Только иногда думаю: а правильно я сделала?
Может, надо было по-другому. Поговорить. Объяснить. Не доводить до насекомых.
Но я говорила. Три года говорила. Тысячу семьсот раз.
Он не слышал.
Перегнула я? Или пусть теперь сам со своими тараканами разбирается?
Рекомендуем к прочтению: