– Криво повесил. Снимай, переделывай.
Я стоял на табуретке с перфоратором в руках. Пот стекал по спине — в тёщиной квартире батареи жарили на полную, хотя на улице был май. Полка висела ровно. Я проверял уровнем дважды.
Семь лет я женат на Кате. И семь лет Валентина Петровна находит, к чему прицепиться. Полка кривая. Кран течёт. Обои пузырятся. Плитка в ванной не того оттенка. Не важно, что я всё это делал сам, своими руками, в свои выходные и за свои деньги.
– Валентина Петровна, полка ровная. Уровень показывает ноль.
– Какой ещё уровень? Я вижу, что криво. Глаза у меня есть.
Она стояла в дверном проёме, скрестив руки на груди. Халат застёгнут до подбородка, очки сдвинуты на кончик носа. Тридцать лет завучем в школе — привычка смотреть сверху вниз осталась навсегда, даже если она ниже меня на голову.
Я слез с табуретки. Катя сидела на кухне и молчала. Она всегда молчала, когда мать начинала.
За последние три года я сделал в этой квартире ремонт ванной и кухни. Своими руками — плитка, трубы, проводка, потолок. Материалы оплатил сам. Триста сорок тысяч рублей. Я считал, потому что Катя просила «записывать, чтобы потом маме показать». Показали. Валентина Петровна посмотрела на смету и сказала: «Дорого. Рома говорил, можно было дешевле найти».
Рома — это шурин мой. Старший брат Кати. Тридцать семь лет, перебивается шабашками, живёт с матерью в той самой квартире, где я полки вешаю. За три года ни одного гвоздя не вбил.
– Денис, ты слышишь? Переделывай.
– Валентина Петровна, я второй выходной подряд у вас. На прошлой неделе смеситель менял, сегодня полки. Мне бы и дома дел хватило.
– А что дома? Катька говорит, у вас кран на кухне капает. Месяц уже. Это как? У себя починить не можешь, а сюда приходишь?
Я сжал перфоратор. Кран на кухне капал третий день, не месяц. И я уже купил картридж, просто руки не дошли, потому что каждые выходные я тут.
– Полка висит ровно. Если хотите по-другому — вызовите мастера. Мастер возьмёт пять тысяч за час.
Знакома такая логика «платить поровну»: Парень предложил «платить пополам» в ресторане. Я согласилась, а потом предложила платить
Валентина Петровна поджала губы. Посмотрела на меня поверх очков.
– Мастера. За деньги. А зять на что?
Я собрал инструменты. Катя вышла из кухни, вытирая руки полотенцем.
– Мам, хватит. Он полдня тут провёл.
– Полдня! Рома бы за два часа справился.
Я не стал отвечать. Взял сумку с инструментами, обулся в коридоре. Катя вышла следом. В лифте мы молчали.
На улице я закурил. Пальцы пахли бетонной пылью и металлом.
– Она не со зла, – сказала Катя.
Я затянулся и ничего не ответил. Семь лет я слышу, что она «не со зла». И семь лет ощущение одно — будто я батрак, которому забыли заплатить.
Вечером Катя сварила пельмени. Мы сидели перед телевизором, и вроде было нормально. Но я знал, что в субботу тёща позвонит снова. Она звонила каждую субботу. Четыре раза в месяц. Без перерывов на праздники и отпуска.
Через неделю Катя пришла с работы и положила телефон на стол экраном вниз.
Я заметил. Она всегда так делала, когда разговаривала с матерью и хотела что-то сказать, но не решалась.
– Ну давай. Что она опять?
– Ничего.
– Кать.
Она села на край дивана. Пальцы мяли край футболки.
А вот и другая сторона медали: Сын взрослый, работает. Живёт со мной бесплатно, ест за троих
– Мама говорит, другие мужья жёнам шубы покупают. А ты в спецовке ходишь.
Я работаю электриком на заводе. Восемьдесят пять тысяч оклад. Плюс халтуры по вечерам и выходным — ещё двадцать-тридцать. Вместе выходит под сто двадцать. Для нашего города — нормальные деньги. Ипотеку платим, машину содержим, ребёнка кормим. Тимке четыре года, сад платный, потому что в муниципальный очередь.
– И что ты ответила?
– Ничего.
– Кать, я серьёзно. Ты ей что сказала?
Она отвернулась. Я понял — ничего не сказала. Промолчала. Как всегда.
Мне стало тяжело внутри. Не от обиды даже — от усталости. Я каждый месяц отдаю всё в семью. Шуба. Я бы и купил, если бы не ипотека. Сорок две тысячи в месяц уходит на квартиру. Валентина Петровна об этом знала, но считала, что ипотека — «мужское дело, нечего жаловаться».
– А Рома твой маме тоже шубу подарил? – спросил я.
Катя посмотрела на меня, и в глазах мелькнуло что-то виноватое.
– При чём тут Рома?
– При том, что он каждый месяц у неё двадцатку берёт. С пенсии. Тридцать восемь тысяч пенсия, двадцать — Роме. И она мне рассказывает про шубы.
Я знал про деньги. Катя сама рассказала полгода назад, когда поссорилась с братом из-за бабушкиного серванта. Проговорилась на эмоциях. А потом я и сам видел — приезжали к тёще на майские, Роман сидел на кухне и тянул тихо: «Мам, до пятницы перехватить бы». Валентина Петровна молча достала кошелёк. Две купюры по пять и одну десятку. Я стоял в коридоре и всё слышал.
– Это другое, – сказала Катя. – Он временно. Работу ищет.
– Три года ищет, Кать.
Она встала и ушла на кухню. Загремела посудой. Я остался сидеть.
Пульт лежал на подлокотнике. Тимка спал в своей комнате. Часы на стене показывали десять вечера. Нормальный такой вечер. Нормальная семья. Только внутри было так, будто кто-то провёл наждачкой по нервам.
Я не стал идти за ней. Включил телевизор, убавил звук до минимума. Сидел и смотрел в экран, не разбирая, что там показывают.
Через полчаса Катя вернулась. Села рядом. Положила голову мне на плечо.
– Прости. Я знаю, что ты стараешься.
Я обнял её. Стало чуть теплее. Но в голове крутилось: «Спецовка. Не мужик. Шубу не купил». И голос Валентины Петровны, учительский, ровный, с нажимом на каждом слове.
Через десять дней тёща позвонила и пригласила на семейный обед. «Тётя Зина приедет и дядя Коля. Будем голубцы делать. Приходите к двум».
Мы пришли к двум. Тимку оставили с соседкой — тёща детей за столом не любила, «балуются и крошат».
Квартира пахла капустой и мясом. Стол был накрыт в большой комнате — скатерть с кистями, хрустальные рюмки, селёдка под шубой в овальном блюде. Валентина Петровна умела принимать гостей. Этого у неё не отнять.
Тётя Зина — её сестра, шестьдесят пять лет, бывшая медсестра. Дядя Коля — муж тёти Зины, тихий мужик, всю жизнь проработал на почте. Роман тоже был — сидел в углу, ковырял вилкой винегрет.
Первые двадцать минут всё шло спокойно. Выпили за здоровье. Поговорили про огород тёти Зины. Дядя Коля рассказал про пенсию — прибавили восемьсот рублей, «хоть что-то». Катя помогала матери носить тарелки.
Я сидел, ел голубцы и молчал. Мне было нормально. Я даже подумал — может, сегодня обойдётся.
Не обошлось.
Валентина Петровна разливала чай. Поставила передо мной чашку, посмотрела поверх очков.
– Денис, а ты машину-то когда поменяешь? Стыд ведь. На «Ладе» ездить — это несерьёзно.
Тётя Зина подняла брови. Дядя Коля уставился в тарелку.
– «Лада» нормальная машина, – сказал я. – Ей четыре года, пробег маленький.
– Нормальная! У Светки зять на «Тойоте» ездит. Вот это мужчина. А ты — не мужик, а недоразумение какое-то.
Она сказала это спокойно. Как факт. Как будто сообщила, что на улице дождь.
Я поставил чашку на блюдце. Рука была ровная, не дрогнула. Но внутри что-то натянулось — как провод под напряжением, когда ещё секунда, и изоляция не выдержит.
Тётя Зина кашлянула.
– Валь, ну ты чего. Парень работает, семью кормит.
– Кормит? – Валентина Петровна хмыкнула. – Катька в магазине стоит за двадцать пять тысяч. Это он «кормит»?
Катя сидела красная, смотрела в стол. Роман жевал. Дядя Коля разглядывал обои.
Я встал.
– Спасибо за обед, Валентина Петровна. Мне пора.
– Куда это? Мы ещё торт не резали!
– Без меня порежете.
Я вышел в коридор, надел куртку. Катя выбежала следом.
– Денис, подожди. Она не хотела.
– Она хотела, Кать. Она всегда хочет. Семь лет хочет.
Катя стояла в коридоре босиком — тапки забыла в комнате. Глаза блестели.
– Пожалуйста. Не уходи так. Тётя Зина подумает, что у нас проблемы.
– У нас есть проблемы. И зовут их Валентина Петровна.
Я вышел. Спустился по лестнице пешком — лифт в этом доме ехал вечность. На улице сел в «Ладу», которая «стыд», и дал себе минуту. Просто сидел. Руки на руле, лоб на руках.
Внутри было пусто. Не злость — пустота. Как будто из меня выкачали всё, что было.
Через двадцать минут Катя написала: «Я еду домой. Жди». Я завёл машину и поехал. Дома заварил чай, включил мультик Тимке. Катя приехала на такси через сорок минут. Мы не обсуждали. Легли спать. Она повернулась ко мне спиной, но ночью придвинулась ближе. Я не отодвинулся.
Утром на столе лежала открытка. Розовая, с цветами. Внутри — приглашение на юбилей Валентины Петровны. Шестьдесят два года. Через две недели. «Ждём всех! Будет много гостей!»
Катя посмотрела на меня.
– Мы пойдём?
– Посмотрим, – сказал я.
Мы пошли. Конечно пошли. Потому что Катя попросила. Потому что Тимка любил бабушку — она давала ему конфеты и разрешала смотреть телевизор без ограничений. Потому что отказаться — значит, война. А я войны не хотел. Я хотел, чтобы меня просто не трогали.
За неделю до юбилея Катя сказала, что денег на подарок и стол нет. Валентина Петровна заказала ресторан, но потом передумала — «дорого, лучше дома, но чтобы всё было красиво». Красиво — это значит: мясо, рыба, салаты, торт на заказ, фрукты, вино.
– Мам говорит, может, ты поможешь с продуктами? – Катя произнесла это, не глядя мне в лицо.
– Сколько?
– Ну тысяч двадцать пять. Рома тоже скинется.
Рома скинулся на три тысячи. Я узнал потом. Остальные двадцать две — мои. Плюс я сам таскал пакеты из машины, расставлял столы, двигал мебель в зале, чтобы вместились двенадцать человек.
В день юбилея я надел рубашку. Катя — платье, которое купила в прошлом году на распродаже. Тимку нарядили в белую рубашку и брючки. Он тут же залил рубашку соком, но запасная была в сумке — Катя предусмотрела.
Гости собрались к шести. Тётя Зина с дядей Колей, двое соседей — Людмила Ивановна и Нина Сергеевна, бывшая коллега тёщи Алла Михайловна, ещё какая-то пара, которую я видел впервые. Роман. Катя. Я.
Стол получился хороший. Я сам резал мясо, Катя делала салаты. Валентина Петровна командовала, где какое блюдо поставить. Халат сменила на бордовое платье, волосы уложила. Выглядела торжественно.
Первый тост — за именинницу. Второй — за здоровье. Третий — Алла Михайловна вспомнила, как они с Валентиной Петровной работали в школе. Четвёртый — тётя Зина, за сестру.
После четвёртого Валентина Петровна встала. Бокал в руке, щёки розовые от вина.
– Спасибо всем, что пришли. Спасибо Катюше, что стол такой накрыла. Спасибо Ромочке. – Она посмотрела на Романа, который сидел с краю и ковырял оливье. – Спасибо соседям, коллегам.
Пауза.
– Жаль только, что зять у меня — не мужик. Ни дом построить, ни жену обеспечить. Но ничего, живём как-то.
Она сказала это с улыбкой. Как шутку. Часть гостей неловко хмыкнула. Людмила Ивановна посмотрела на меня с жалостью. Алла Михайловна отвела взгляд.
Катя сидела рядом. Я почувствовал, как она под столом вцепилась мне в колено. Ногти впились через ткань брюк.
Я сидел неподвижно. Челюсти сжались так, что зубы скрипнули. Семь лет. Четыре раза в месяц. Полка кривая. Машина стыдная. Спецовка. Не мужик.
Триста сорок тысяч на ремонт. Двадцать пять — на этот стол. Каждые выходные — перфоратор, смеситель, полки, розетки. И вот — «не мужик». При двенадцати людях. На празднике, который я же и оплатил.
Провод не выдержал.
Я встал. Стул отъехал по паркету с коротким скрипом. Все посмотрели на меня.
– Валентина Петровна, – сказал я. Голос был ровный. Я сам удивился, какой ровный. – Зато я единственный в этой семье, кто не живёт на вашу пенсию.
Тишина.
– Стол этот — на мои деньги. Двадцать пять тысяч. Ванная ваша и кухня — моими руками, триста сорок тысяч материалов. Бесплатно. Каждые выходные я тут — то полки, то краны, то розетки.
Валентина Петровна побледнела. Бокал в руке замер.
– А Роман, – я кивнул в сторону шурина, который сидел с открытым ртом, – Роман на юбилей скинул три тысячи. А каждый месяц забирает двадцать. С вашей пенсии. Вот и считайте, кто тут мужик, а кто — нет.
Я положил салфетку на стол. Аккуратно. Как будто закончил обед в ресторане.
Гости молчали. Тётя Зина смотрела на Валентину Петровну. Дядя Коля смотрел в тарелку — опять. Алла Михайловна поправляла салфетку, хотя та лежала ровно. Роман покраснел до ушей и сжал вилку так, что побелели костяшки.
Катя рядом тихо выдохнула. Я не мог понять — это облегчение или ужас.
– Спасибо за вечер, – сказал я. – С днём рождения.
И вышел.
В коридоре я обулся. Руки были спокойные. Странно спокойные — будто не я только что это сказал, а кто-то другой, стоявший за моим плечом.
На лестничной площадке я остановился. Прислонился к стене. Бетон был холодный через рубашку. Из квартиры не доносилось ни звука — двенадцать человек молчали.
Потом я спустился к машине. Сел. Завёл мотор, но не поехал. Сидел и смотрел на тёмный двор. Фонарь мигал жёлтым через раз. В соседнем окне кто-то смотрел телевизор — синий свет дёргался по потолку.
Я не жалел. Не радовался. Просто было тихо. Внутри — впервые за долгое время — было тихо.
Через пятнадцать минут вышла Катя. Без куртки, в одном платье. Села на пассажирское.
– Поехали домой, – сказала она.
Мы ехали молча. Дома забрали Тимку у соседки, уложили спать. Катя разогрела чайник. Мы сидели на кухне друг напротив друга.
– Ты не должен был так, – сказала она. – При всех. На юбилее.
– А она должна была? При всех. На юбилее.
Катя посмотрела в чашку.
– Рому-то зачем приплёл?
– Потому что правда.
Она ничего не ответила. Допила чай, помыла чашку. Ушла в спальню. Я остался на кухне. Кран, который я починил неделю назад, работал беззвучно. Вода из фильтра текла тонкой ровной струйкой.
Нормально.
Прошло три недели. Валентина Петровна не звонит. Ни мне, ни Кате — ни разу. Катя ездит к ней одна, по средам после работы. Возвращается молча, ужинает, ложится спать. Я не спрашиваю.
Роман прислал сообщение: «Ты за это ответишь, зятёк». Я прочитал и не ответил. Удалять не стал.
Тётя Зина, говорят, позвонила Кате и сказала: «Твой-то — мужик. Жёсткий, конечно, но мужик». Это Катя передала мне вечером, бросила через плечо, не глядя.
Я работаю. Хожу на завод, езжу на халтуры. В субботу мы с Тимкой катались на великах в парке. Телефон молчал — впервые за семь лет ни одного звонка от тёщи в субботу.
Шубу Кате я всё-таки купил. Сам. На ноябрьской распродаже. Норковая, тёмно-коричневая, за сто десять тысяч — копил с лета. Катя примерила, посмотрела на себя в зеркало. Провела ладонью по рукаву.
– Красивая, – сказала.
– Красивая, – согласился я.
Про мать она не упомянула. Я тоже.
Перегнул я тогда на юбилее? Или правильно сделал, что при всех сказал? Мужики, как бы вы поступили? А женщины — встали бы на сторону мужа или матери?
Обсуждают прямо сейчас: